ПЕЙЗАЖ КАК СОЦИАЛЬНО МАРКИРОВАННЫЙ ИНСТРУМЕНТ В ПРОЗЕ В. Г. КОРОЛЕНКО: НОВИЗНА И ХАРАКТЕРНЫЕ ОСОБЕННОСТИ

УДК 821.161.1

Аннотация

В статье рассматривается эволюция пейзажа как социально маркированного художественного инструмента в прозе В. Г. Короленко на фоне традиций народнической литературы 1870–1890-х годов. Автор показывает, что у предшественников В. Г. Короленко (Г. И. Успенский, Н. Н. Златовратский) и у поздних народников (С. Я. Елпатьевский, В. Г. Тан-Богораз) пейзаж выполняет преимущественно фоновые, этнографические или публицистические функции, оставаясь пассивным элементом повествования. В творчестве Короленко, напротив, пейзаж обретает антропоморфный характер, становится активным субъектом художественного действия и носителем социального смысла. На материале рассказов «Сон Макара», «Лес шумит» и «Река играет» анализируются художественные механизмы очеловечивания природных образов, их символическая многозначность и потенциал выражения социального угнетения, гнева народа или скрытой человеческой силы. Автор статьи делает вывод, что пейзаж у Короленко преобразует пассивную народническую описательность в динамичную философско-социальную модель мира, где природа представляет собой многослойную систему символа: одновременно является пространством страдания и местом свершения справедливости. Пейзаж из копии действительности превращается в средство ее осмысления. Работа на примере произведений Короленко позволяет по-новому взглянуть на малоисследованные элементы поэтики народнической прозы и дает импульс к изучению функций литературного пейзажа в русской литературе.

Abstract

The article examines the evolution of landscape as a socially marked artistic tool in V. G. Korolenko's prose against the backdrop of the Narodnik literature traditions of the 1870s-1890s. The author demonstrates that in Korolenko's predecessors (G. I. Uspensky, N. N. Zlatovratsky) and in later Narodniks (S. Ya. Yelpatyevsky, V. G. Tan-Bogoraz), the landscape primarily serves background, ethnographic, or publicistic functions, remaining a passive element of the narrative. In Korolenko's work, in contrast, the landscape acquires an anthropomorphic character, becoming an active subject of artistic action and a bearer of social meaning. Based on the stories «Makar's Dream», «The Forest Rustles», and «The River Plays», the article analyzes the artistic mechanisms of humanizing natural images, their symbolic polysemy, and their potential for expressing social oppression, people’s anger, or hidden human strength. The author concludes that Korolenko's landscape transforms passive Narodnik descriptiveness into a dynamic philosophical and social model of the world, where nature represents a multi-layered system of symbols: simultaneously a space of suffering and a place for the realization of justice. The landscape transforms from a copy of reality into a means of understanding it. The work offers a new perspective on the little-studied details of the poetics of Narodniks prose and provides an impetus for studying the functions of literary landscape in Russian literature. Korolenko's works offer a new lens through which to view the under-researched elements of populist prose poetics, driving further study of the functions of literary landscape in Russian literature.

Ключевые слова: В. Г. Короленко, литературный пейзаж, социальный маркер, народническая проза, олицетворение, символ, поэтика.

Keywords: V. G. Korolenko, literary landscape, social marker, Populist prose, personification, symbol, poetics.

Введение

В современной филологии пейзаж рассматривается как универсальная формально-содержательная категория, организующая пространственно-временной и идейно-тематический уровни текста. Значительный вклад в изучение его функциональной природы внесла Л. Н. Дмитриевская: пейзаж способен концентрировать множество явных и подтекстовых смыслов, не связанных с прямым описанием, насыщаться семантикой, приближающей его к поэтическому образу, причем на первый план выходит не реалистическое, а символическое значение [4]. Именно эта тенденция, переход от бытового, этнографического пейзажа к символическому, прослеживается в прозе Короленко.

Н. Н. Левина выделяет три функции пейзажа: 1) фон повествования, 2) психология в контрасте природных явлений чувствам персонажа, 3) выражение авторской позиции, философско-социальных идей [8, с. 31]. Третий тип и является предметом исследования. Пейзаж в литературе народничества долго оставался в тени исследовательского внимания, но именно народническая оптика привнесла в него новизну – особенно четко она прослеживается в прозе В. Г. Короленко.

Отдельные грани поэтики пейзажа Короленко освещаются и современными исследованиями. К примеру, А. А. Филиппова и З. К. Башарина рассматривают метафору-олицетворение в сибирских рассказах писателя, показывая, как природные образы наделяются человеческими чертами [17]. Материалы конференции «Наследие В. Г. Короленко. Стратегии гуманизма» (2023) также подтверждают, что его произведения до сих пор представляют научный интерес [12]. Но при этом социальная маркировка пейзажа В. Г. Короленко в сопоставлении с народнической традицией остается недостаточно изученной, что и определяет актуальность исследования.

Цель работы: выявить новизну и характерные особенности социально маркированного пейзажа Короленко на фоне народнической традиции. Необходимо определить функцию пейзажа у предшественников и современников писателя, проанализировать пейзаж в рассказах «Сон Макара», «Лес шумит» и «Река играет»; проанализировать социальную маркировку и способы его художественного воплощения.

Материалы и методы

Материалом исследования послужили рассказы В. Г. Короленко «Сон Макара» (1885), «Лес шумит» (1885) и «Река играет» (1891), а также произведения других народников: Успенского Г. И., Златовратского Н. Н., Елпатьевского С. Я. и Тана-Богораза В. Г.

Методология исследования несет комплексный характер и опирается на несколько взаимодополняющих подходов. Ведущим выступает сравнительно-типологический метод, с помощью которого можно сопоставить функции пейзажа в творчестве В. Г. Короленко и других народников. Историко-литературный метод помогает рассмотреть произведения в контексте народнической традиции 1870–1890-х годов и проследить эволюцию литературного пейзажа в хронологической перспективе. Структурно-семантический и мотивный анализ применяется для описания функций и символики природных образов, а также для подробного изучения антропоморфных мотивов и социального маркера в литературном пейзаже. Теоретическую основу составляют работы филологов и исследователей народнической поэтики (Дмитриевская Л. Н., Левина Н. Н., Покатилова Н. В., Бялый Г. А. и др.).

Результаты и обсуждение

Чтобы рассмотреть новизну Короленко, кратко рассмотрим функцию пейзажа у других народников. Успенский к пейзажу прибегал редко; по Михайловскому, он «необыкновенно скуден» [11]. Тем не менее, изображение деревень, городов и природы выполняет у него определенную функцию: отражает разрушительные последствия дурных человеческих дел. В «Книжке чеков» (1873) описания Распоясовки и бора подчеркивают чудовищность поступков фабриканта Мясникова, «проглатывать труд природы и человека» [16, с. 228]. С «плачем» разлетаются птицы, остаются бревна, «кое-где придавившие зайца, спасавшегося бегством»; от деревни остаются «завалинки» и «ямки» [16, с. 240]. Контраст приобретает экономический характер и превращается в публицистический комментарий. Златовратский в «Крестьянах-присяжных» вводит пейзаж в систему народной этики, но природа остается статичным фоном патриархального уклада: она гармонирует с человеком, однако эта гармония не выдерживает социальных потрясений.

В 1890-х гг. литературу наполняет бытописание туземных племен Сибири; писатели этого периода часто являлись политическими ссыльными, и это специфически закреплялось в их художественном подходе. В. Г. Тан-Богораз возводит в художественность этнографический комментарий, лишая его символической глубины: в рассказе «Кривоногий» пейзаж становится документом, срастающимся с обилием бытовых описаний и элементов местной культуры: «июльское солнце палило отвесными лучами даже вечно холодные камни Станового хребта» [14, с. 35], «речка <…> носившая ламутское имя Мурулан, постоянно разбивалась на множество мелких ручьев» [14, с. 36–37]. Природа становится безразличной к человеку, и эта безразличность оказывается формой высказывания о заброшенности ссыльных и туземцев. У С. Я. Елпатьевского («Железная дорога») пейзаж приобретает психологическое измерение, но остается отражением состояния героя, а не самостоятельной силой: «чем дальше шла просека <…> тем больше являлось уверенности, что они совладают и с рекой, и с болотом и что нет удержу этой железной дороге, нет силы, которая бы остановила ее» [5].

Ни в одном из указанных периодов пейзаж не выступает субъектом художественного действия. На этом фоне творчество В. Г. Короленко представляет собой разрыв с традицией. Н. В. Покатилова отмечает, что писатель не придерживался строгой неизменной системы приемов, но его метод отличается выраженной индивидуальностью [13, с. 96]. Пейзаж приобретает многоплановость и становится субъектом действия, и в этом заключается яркая особенность его поэтики.

Рассмотрим «Сон Макара» (1885). Через главного героя Короленко развивает тему «маленького человека», на которого «все шишки валятся». Макар является собирательным образом крестьянина, который спивается от отсутствия целей и надежд, отчужден от жизни и лишь выполняет свою социальную роль: он чалганский крестьянин, который «здесь родился, здесь жил, здесь же предполагал умереть». В самом начале рассказа Короленко углубляется в психологию персонажа: Макар мечтает уйти «на гору», где не испытывал бы давления жизни, не пахал бы, не сеял и не платил податей: «трезвый он оставлял эти мысли <...> но пьяный становился отважнее» [7, с. 18].

Прибегнув к пейзажу как к инструменту, автор создает образ враждебной тайги, в которой замерзающий герой видит сон. Описывается канун Рождества, который Макар замечает, засыпая: лунное сияние и созвездия предстают символами вечности, под которыми незаметно прожигает жизнь Макар. Но передано не абсолютное равнодушие – это противоречило бы творческому самосознанию автора: свет луны «будто таял, снега темнели <...> снежные холмы и тайга то приближались, то опять отдалялись» [7, с. 21–22]. Праздничный звон, который Макар слышит почти весь рассказ, служит дополнительной деталью и постепенно разграничивает отношение героя к жене и односельчанам и их отношение к нему. Герой живет параллельно действительности не по глупости, а из-за неполноценности своего существования.

Таежный пейзаж раскрывает конкретику его положения. В лес героя заводит нужда: попавшая в его ловушку лисица. Лисья шкура для него – выручка, которая позволит жить дальше. По мере того, как Макар пробирается в чащу, «безмолвная и полная тайны» тайга превращается в неприветливую, а упавшие деревья описываются как «лежащие трупы разбитых лесных гигантов». Неприветлива тайга и для Алешки, неприятеля героя: она сбивает веткой шапку, в ней теряются варежки. Но когда Макар остается один, природа становится враждебной и, как человек, участвует в его унижении: лес пытается его похоронить, ветки бьют по лицу, «издеваясь над его беспомощным положением». Издеваться – значит, унижать осознанно: «деревья протягивали ветви и хватали его за волосы, били по глазам, лицу» [7, с. 25]. Тайга «оживлялась, но оживлялась враждебно» [7, с. 25]. Макар бессилен даже тогда, когда рядом нет людей, что выражено и в образе не боящегося его зайца. Олицетворение гиперболизирует и положение Макара, и его покорное принятие такого уклада.

С наступлением «сна» пейзаж преображается, лишается всей агрессии, проявляет теперь сострадание. Заметим, что пейзаж не перестает быть антропоморфным, например: «лиственницы стоят теперь смиренные, словно стыдясь прежних проказ» [7, с. 26]. Даже звезды «добро смотрят» и сочувствуют Макару. Природа как бы уравнивает героя с миром, избавляя его от чувства никчемности и уязвимости. Вместе с пейзажем меняется и поведение встречаемых героев (поп Иван, Тойон). Агрессивная тайга «убегает», снежные горы, в которых природа хотела похоронить Макара, начинают таять, а небосвод постепенно светлеет: звезды становятся «величиной с яблоко», луна сияет подобно солнцу. Короленко пишет, что Макар с попом Иваном «стали ближе к звездам» [7, с. 28], и эта деталь ярче всего подчеркивает связь пейзажа с социальным маркером. Изменяется и звон: когда на равнине светает, герою чудится «чудная песня <...> которою земля каждый раз приветствует солнце» [7, с. 32].

В «Сне Макара», как и в других рассказах Короленко, пейзаж антропоморфен и выражает социальную проблематику, однако именно здесь он фантастичен за счет деления на плоскости быта и космического суда и несет синтез доброжелательности и агрессии (в зависимости от плоскости). Г. А. Бялый отмечал, что «сон Макара – только залог этого разрешения <...> свидетельство о том, что в душе самого тихого, самого убогого и дикого Макара таится «сон» о социальной справедливости» [1, с. 51]. Изменением пейзажа Короленко показывает «трансперсональный опыт воссоединения «я» человека с миром» [10, с. 74]: преображение окружающего мира меняет отношение между индивидом и обществом.

Обратимся к рассказам «Лес шумит» (1885) и «Река играет» (1891). Даже их заголовки уже помогают обнаружить особенность пейзажа Короленко: олицетворение природных явлений и приписывание им человеческих, социальных качеств.

В рассказе «Лес шумит» лес так же антропоморфен и выступает субъектом действия. Старик-рассказчик настолько сжился с ним, что его сознание срослось с природой, и он воспринимает лес как живое существо. По мнению А. Н. Копцова, человек и природа здесь образуют «некий синкретизм: сознание старика свободно ото всего – имён людей, событий, но природе в нём отводится особое место, вернее сказать – единственное» [6, с. 101]. Делая лес почти самостоятельным персонажем, автор воплощает тему народной легенды и устной традиции: «было и быльем поросло» [7, с. 262]. За счет этого усиливается и социальная маркировка: на чьей стороне лес, какую тайну он скрывает. Лес выступает хранителем: он шумит «ровный, протяжный, как отголосок дальнего звона <...> как неясное воспоминание о прошедшем» [7, с. 262]. Эта роль воплощается и по отношению к хижине (где живет дед – хранитель-человек): «изба врастает в землю, между тем как стройные и гордые сосны высоко покачивают над ней своими головами». Даже после смерти старика история продолжит жить среди сосен, пересказываемая «говором тысячей могучих, хотя и глухих голосов» [7, с. 279].

Пейзаж можно охарактеризовать как иллюстрацию превосходства природы над человеком и остановиться на этом, но тогда упускается важная особенность. Лес является субъектом потому, что становится свидетелем всего происходящего и запоминает его жителей. Сосны в тихую погоду «играют-звенят», а в бурю «загудят и застонут», и особое внимание старик уделяет буре. Лес является символом, только прямо противоположным тому, что описан в рассказе «Сон Макара» – лес освобождает человека, встает на его сторону в случае бунта, служит защитником убийц пана и его подручного. Рассказчик, спрашивая у Оксаны источник крика и воя, как раз и получает ответ: «лес шумит» [7, с. 278]. Пейзаж как бы берет на себя в этот момент активную роль мести.

Сходная характеристика пейзажа воплощается в рассказе («Река играет») – в образе реки Ветлуги, которая заливает берега: «резвое течение, будто шутя и надсмехаясь над нашим паромом, уносит неуклюжее сооружение…» [7, с. 303]. Автор через образ перевозчика Тюлина указывает на родство человека и природы: «Тюлин проникнут каким-то бессознательным юмором. Он как будто разделяет его с этими простодушными кудрявыми березами <...> со взыгравшею рекой» [7, с. 306].

Как отмечает Н. В. Покатилова, наблюдательность и позиция «вненаходимости» (по М. М. Бахтину) перешли в поэтику Короленко из очеркового начала [13, с. 97]. Природа в образе реки или леса так или иначе вмешивается в дела людей. Река «играет», как человек, и Тюлин, связанный с ней профессией, понимает всю полноту ее опасности: «Тюлин был натурален, как сама природа» [7, с. 9]. По Горькому, он «похож вообще на русского человека, героя на час, в котором активное отношение к жизни пробуждается только в моменты крайней опасности» [3, с. 242]. Тюлин, пьющий и апатичный, проявляет силу лишь при сплавлении парома, подобно Ветлуге, которая «разыгралась» и вышла из берегов. Короленко не уравнивает природу и человека, но отражает через природную мощь скрытую народную силу; та же тема звучит в конфликте лесоторговца с обсчитанными артельщиками, где река сравнивается с заступившейся за детей матерью [2]: «Ветлуга заступилась за своих деток и взыграла на руку артели» [7, с. 307].

Если в «Сне Макара» природа враждебна и символизирует социальный гнет, то «Река играет» демонстрирует другую сторону этой агрессивности: испытание, которое пробуждает в Тюлине силу и профессионализм, выдергивая его из рутины. Пейзаж и здесь несет социальный маркер, но изображает не угнетение, а дремлющий, зачастую нереализованный потенциал трудящихся. В этом рассказе пейзаж обладает особой подвижностью, а местом действия служит переправа, поэтому художественное пространство «тесно связано с идеей движения» [2, с. 92].

Новизну пейзажа Короленко определяют два аспекта. Во-первых, пейзаж обретает антропоморфный образ и становится активным участником событий, а его описания, в отличие от других народников, наделяются социальным значением. Филиппова А. А. и Башарина З. К. верно отметили особенность поэтики Короленко – «одушевление природы» [17, с. 84], но, не учитывая социальный фактор в его творчестве, невозможно проанализировать эту черту в полной мере. Эту уникальность можно рассмотреть конкретнее, если прослеживать в образах природы ту или иную социальную роль, художественно оформленную средствами выразительности и композицией. Во-вторых, социальная действительность порождается многослойностью символа: по А. Ф. Лосеву, символ вещи есть ее отражение в сознании, отражение бытия и конкретной действительности, а сама действительность есть «начало любого символа» [9, с. 23]. У Короленко символ становится ареной встречи обозначающего и обозначаемого, которые отождествляются в символе: шум леса – голос народного гнева и память о самосуде над паном, играющая река – пробуждение человеческой силы, гора в мечтах Макара – спасение от жизненных невзгод и трансформация мирового древа, идея духовного возвышения [15, с. 58].

Заключение

Поэтика В. Г. Короленко совершила переворот в творчестве народников: пейзаж из пассивного фона (экономического, этнографического описания) перешел в позицию активного социально маркированного образа. Создание символов активного пейзажа позволило конструировать закономерности мира, а не только копировать их. Природа у Короленко одновременно символизирует угнетение и высвобождение народной силы, пространство страдания и место свершения справедливости. Благодаря этому художественный реализм писателя выходит за рамки пассивного народнического пейзажа и преображает заложенную в нем социальную маркировку.

Список литературы:

1. Бялый Г. А. В. Г. Короленко. 2-е изд. Л., 1983.
2. Ваганова Айниса Кадир кызы. Языковые средства передачи движения в рассказе В. Г. Короленко «Река играет» // Филология: Гуманитарные науки, №10, октябрь 2018. С. 91-95
3. Горький М. Из воспоминаний о В. Г. Короленко // Горький М. Собрание сочинений в тридцати томах. Том 14. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1951. С. 241–245.
4. Дмитриевская Л. Н. Словесная живопись в русской прозе ХIХ - начале ХХ вв.: диссертация д-ра филологических наук: 10.01.01 / Москва, 2013. [Электронный ресурс] URL: http://www.dslib.net/russkaja-literatura/slovesnaja-zhivopis-v-russkoj-proze-xix-nachala-xx-vv.html
5. Елпатьевский С. Я. Железная дорога. [Электронный ресурс] URL: http://az.lib.ru/e/elpatxewskij_s_j/text_0450oldorfo.shtml
6. Копцов А. Н. Диалектика взаимодействия природы и человека в рассказе А.С. Серафимовича «На льдине» // Вестник КГУ им. Н.А. Некрасова № 3, 2015. С. 98-102
7. Короленко В. Г. Река играет; Рассказы / Вступ. ст. Е. Жезловой. М.: «Правда», 1984.
8. Левина Н. Н. Пейзаж как универсальный компонент в художественном нарративе (на примере мордовской повести) // Финно–Угорский Мир, № 1, 2016.  С. 30-33
9. Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство, 2-е изд. испр. – М.: Искусство, 1995.
10. Макарова Е. А. Формирование образа Сибири в творческом сознании В.Г. Короленко / Сибирский филологический журнал. Языкознание и литературоведение, 2007. С. 68-76
11. Михайловский Н. К. Г. И. Успенский как писатель и человек. [Электронный ресурс] URL: https://ru.wikisource.org/wiki/Г._И._Успенский_как_писатель_и_человек_%28Михайловский%29
12. Наследие В. Г. Короленко. Стратегии гуманизма: материалы IV Всероссийской научно-практической конференции с международным участием (Нижний Новгород, 26–27 апреля 2023 г.) / под ред. А. Н. Фортунатова. Н. Новгород: Изд-во ННГУ, 2023. 579 с.
13. Покатилова Н. В. Поэтика рассказов В. Г. Короленко / Вестник ЯГУ, т. 3 №3, 2006. С. 96-99
14. Тан В. Г. Чукотские рассказы. Собрание сочинений, т. 1. «Земля и фабрика, 1929.
15. Тишевская Н. С. Сибирские рассказы и очерки» В. Г. Короленко: Контрапункт национальной и региональной идентичностей // Филология и человек, №3, 2013.  С. 53-60
16. Успенский Г. И. Книжка чеков. Очерки и рассказы. / Вступ. ст. и прим. Б. С. Дыхановой – М.: «Правда», 1985.
17. Филиппова А. А., Башарина З. К. «Метафора-олицетворение» в сибирских рассказах В. Г. Короленко (на материале якутского цикла) // Филология: научные исследования, № 3, 2024. С. 80–88.

References:

1. Byalyi, G. A. V. G. Korolenko [V. G. Korolenko]. 2nd ed. Leningrad, 1983. (In Russ.)
2. Vaganova, Ainisia Kadir kyzy. «Yazykovye sredstva peredachi dvizheniya v rasskaze V. G. Korolenko «Reka igraet»» [Linguistic Means of Conveying Movement in V. G. Korolenko’s Short Story «The River Plays»]. Filologiya: Gumanitarnye nauki, no. 10, October 2018, pp. 91–95. (In Russ.)
3. Gorky, M. «Iz vospominanii o V. G. Korolenko» [From Memories of V. G. Korolenko]. Gorky M. Sobranie sochinenii v tridtsati tomakh [Collected Works in Thirty Volumes], vol. 14, Moscow: Gosudarstvennoe izdatel'stvo khudozhestvennoi literatury, 1951, pp. 241–245. (In Russ.)
4. Dmitrievskaya, L. N. Slovesnaya zhivopis' v russkoi proze XIX – nachala XX vv. [Verbal Painting in Russian Prose of the 19th – Early 20th Centuries]. Doctoral dissertation in Philology, Moscow, 2013. Available at: http://www.dslib.net/russkaja-literatura/slovesnaja-zhivopis-v-russkoj-proze-xix-nachala-xx-vv.html (In Russ.)
5. Elpatyevsky, S. Ya. «Zheleznaya doroga» [The Railway]. Available at: http://az.lib.ru/e/elpatxewskij_s_j/text_0450oldorfo.shtml (In Russ.)
6. Koptsov, A. N. «Dialektika vzaimodeistviya prirody i cheloveka v rasskaze A.S. Serafimovicha «Na l'dine»» [Dialectics of the Interaction between Nature and Man in A. S. Serafimovich's Short Story «On the Ice Floe»]. Vestnik KGU im. N.A. Nekrasova, no. 3, 2015, pp. 98–102. (In Russ.)
7. Korolenko, V. G. Reka igraet; Rasskazy [The River Plays; Short Stories]. Introduction by E. Zhezlova. Moscow: Pravda, 1984. (In Russ.)
8. Levina, N. N. «Peizazh kak universal'nyi komponent v khudozhestvennom narrative (na primere mordovskoi povesti)» [Landscape as a Universal Component in Literary Narrative (Based on the Mordovian Novella)]. Finno–Ugorskii Mir, no. 1, 2016, pp. 30–33. (In Russ.)
9. Losev, A. F. Problema simvola i realisticheskoe iskusstvo [The Problem of Symbol and Realistic Art]. 2nd ed., Moscow: Iskusstvo, 1995. (In Russ.)
10. Makarova, E. A. «Formirovanie obraza Sibiri v tvorcheskom soznanii V.G. Korolenko» [The Formation of the Image of Siberia in V. G. Korolenko's Creative Consciousness]. Sibirskii filologicheskii zhurnal. Yazykoznanie i literaturovedenie, 2007, pp. 68–76. (In Russ.)
11. Mikhailovsky, N. K. «G. I. Uspenskii kak pisatel' i chelovek» [G. I. Uspensky as a Writer and a Man]. Available at: https://ru.wikisource.org/wiki/Г._И._Успенский_как_писатель_и_человек_%28Михайловский%29 (In Russ.)
12. Nasledie V. G. Korolenko. Strategii gumanizma [The Legacy of V. G. Korolenko. Strategies of Humanism]. Proceedings of the 4th All-Russian Scientific and Practical Conference with International Participation (Nizhny Novgorod, April 26–27, 2023), ed. by A. N. Fortunatov, Nizhny Novgorod: NNGU Publ., 2023, 579 p. (In Russ.)
13. Pokatilova, N. V. «Poetika rasskazov V. G. Korolenko» [The Poetics of V. G. Korolenko's Short Stories]. Vestnik YaGU, vol. 3, no. 3, 2006, pp. 96–99. (In Russ.)
14. Tan, V. G. Chukotskie rasskazy [Chukchi Stories]. Collected Works, vol. 1, Moscow: Zemlya i fabrika, 1929. (In Russ.)
15. Tishevskaya, N. S. ««Sibirskie rasskazy i ocherki» V. G. Korolenko: Kontrapunkt natsional'noi i regional'noi identichnostei» [V. G. Korolenko's «Siberian Stories and Essays»: Counterpoint of National and Regional Identities]. Filologiya i chelovek, no. 3, 2013, pp. 53–60. (In Russ.)
16. Uspensky, G. I. Knizhka chekov. Ocherki i rasskazy [The Check Book. Sketches and Short Stories]. Introduction and notes by B. S. Dykhanova. Moscow: Pravda, 1985. (In Russ.)
17. Filippova, A. A., and Z. K. Basharina. ««Metafora-olitsetvorenie» v sibirskikh rasskazakh V. G. Korolenko (na materiale yakutskogo tsikla)» [The «Metaphor-Personification» in V. G. Korolenko’s Siberian Stories (Based on the Yakut Cycle)]. Filologiya: nauchnye issledovaniya, no. 3, 2024, pp. 80–88. (In Russ.)