ОТ КРИТИЧЕСКИХ СТАТЕЙ К РОМАНТИЧЕСКОМУ ПОВЕСТВОВАНИЮ: ИСПАНСКАЯ ТЕМА В ТВОРЧЕСТВЕ ФАДДЕЯ БУЛГАРИНА

АННОТАЦИЯ

В статье исследуется образ Испании в произведениях Фаддея Булгарина, созданных в 1820-е годы. Автор анализирует три ключевых текста: статью «Взгляд на историю испанской литературы» (1821), очерк «Воспоминания об Испании» (1823) и рассказ «Развалины Альмодаварские» (1827), рассматривая, как через литературно-критический дискурс, документально-мемуарное повествование и художественный рассказ формируется романтический миф об Испании. Цель исследования заключается в выявлении механизмов мифологизации, а также в анализе влияния историко-литературного контекста, этнографических мотивов и архетипов на создание образа «страны крайностей». Методологическая основа работы включает историко-литературный подход и мифопоэтический анализ, что позволяет проследить динамику восприятия Испании в русской литературе.

ABSTRACT

The article examines the image of Spain in the works of Faddei Bulgarin created in the 1820s. The author analyzes three key texts: the article "A View on the History of Spanish Literature" (1821), the essay "Memories of Spain" (1823), and the story "The Ruins of Almodóvar" (1827), considering how the romantic myth of Spain is formed through literary-critical discourse, documentary-memoir narrative, and fictional storytelling. The research aim is to identify the mechanisms of mythologization, as well as to analyze the influence of the historical-literary context, ethnographic motifs, and archetypes on the creation of the image of Spain as a "country of extremes." The methodological framework of the study includes a historical-literary approach and mythopoetic analysis, which makes it possible to trace the dynamics of the perception of Spain in Russian literature.

Ключевые слова: Ф. В. Булгарин; русская литература 1820‑х годов; образ Испании; романтический миф; мифологизация; наполеоновские войны; мемуарная проза; романтический рассказ; мифопоэтика; мотивный анализ; национальный характер.

Keywords: F. V. Bulgarin; Russian literature of the 1820s; image of Spain; romantic myth; mythologization; Napoleonic Wars; memoir literature; romantic story; mythopoetics; motif analysis; national character

Испанская тема занимает заметное место в русской литературе первой трети XIX века, формируясь на пересечении политического опыта наполеоновских войн, интереса к «чужим» национальным культурам и романтического тяготения к «странам страсти». В словесности 1820‑х годов Испания предстает как пространство культурной и психологической экзотики, «страна крайностей», где сочетаются религиозный фанатизм, культ чести, рыцарские представления о доблести и опыт народного сопротивления. На этом фоне Ф. В. Булгарин — писатель, критик, мемуарист и участник наполеоновских войн — одним из первых в русской литературе предлагает комплексный образ Испании, опирающийся как на книжную традицию, так и на личный военный опыт.

В историографии Фаддей Булгарин, позднее снискавший печальную известность как негласный сотрудник III отделения и доверенный агент Бенкендорфа, традиционно рассматривается преимущественно как журналист, полемист и автор популярных романов. Однако важно учитывать, что в начале 1820-х годов, когда создавались его тексты об Испании, эта одиозная репутация еще не сложилась. Его «испанские» произведения обычно упоминаются в контексте мемуаристики или наполеоновской тематики. При этом статья «Взгляд на историю испанской литературы» (1821), очерк «Воспоминания об Испании» (1823) и рассказ «Развалины Альмодаварские» (1827) редко анализируются как единая триада, демонстрирующая последовательную мифологизацию образа Испании. Совокупный анализ этих произведений позволяет проследить, как Булгарин, переходя от позиции критика к позиции очевидца и романтического повествователя, формирует систему представлений об Испании. В статье он предлагает один из первых в русской журналистике обзоров испанской словесности «золотого века», выделяя тематические и ценностные доминанты (культ чести и мести, религиозный фанатизм, рыцарское мироощущение, крайность чувств), которые задают исходный «литературный код» Испании.

«Воспоминания об Испании» (рукопись 1819 г., публикация 1823 г.) представляют собой мемуарно‑этнографический очерк участника вторжения наполеоновских войск, где реальные наблюдения неразрывно связаны с усвоенными литературными стереотипами. Булгарин фиксирует особенности ландшафта, архитектуры, быта, религиозной жизни, уделяет внимание образу испанской женщины и партизанской войне.

Рассказ «Развалины Альмодаварские», опубликованный в альманахе «Северные цветы на 1827 год», переводит испанскую тему в плоскость высокого романтизма. Испания здесь выступает прежде всего как художественно сконструированный миф: руины замка, ночной пейзаж, фигура безумной испанки Агнесы образуют комплекс романтических мотивов, в котором личная драма воплощает национальный дух мщения и непримиримости. Наблюдения и мотивы «Воспоминаний» (женщины‑патриотки, жестокость партизанской борьбы, священная месть) перерабатываются в устойчивые архетипы — «роковой испанки», руин как пространства исторической памяти, луны как медиатора между миром живых и мёртвых.

Триада испанских текстов Булгарина тем самым демонстрирует путь от литературно‑критического осмысления Испании через документальное свидетельство к художественной мифологизации, когда реальная история становится материалом для создания романтического мифа.

Литературный фундамент: «Взгляд на историю испанской литературы»

В 1820-е годы в России значительно усилились контакты с испанской культурой и языком. Возросший интерес к национальной драматургии, поэзии и классическому наследию Испании стимулировал появление первых переводов, выполненных напрямую с оригинала. Главным катализатором этого процесса стал широкий общественный резонанс, вызванный испанской революцией 1820 года.

Именно на волне этого ажиотажа увидели свет труды Ф. Булгарина. Его «Воспоминания об Испании» и статья «Взгляд на историю испанской литературы», опубликованная в журнале «Сын отечества» (1821, ч. 13–14) параллельно с подготовкой книги, стали прямым откликом на возросший читательский интерес. Безусловно, Булгарин не являлся глубоким специалистом по испанской литературе: основой для журнальной статьи Булгарина послужил труд швейцарского учёного Симонда де Сисмонди «Литература Южной Европы» (1813). Текст Булгарина крайне близок к оригиналу и часто граничит с прямым переводом. Сравнение характеристик испанского языка у обоих авторов показывает почти полное совпадение тезисов: и Сисмонди, и Булгарин описывают его как звучный и торжественный, но одновременно отмечают недостаточную нормативную разработанность, отсутствие гибкости и точности, а также склонность к высокопарности, переходящей в напыщенность [5 , с. 111].

Несмотря на заимствованный характер материала, публикация оказалась крайне своевременной и выполнила важную культурную функцию. Обобщения, высказанные автором со слов европейских учёных, парадоксальным образом точно отразили типичные для эпохи представления русской публики. Таким образом, булгаринские сочинения появились исключительно вовремя: они вышли в момент, когда сформировался устойчивый читательский запрос, и идеально совпали с пиком общественного увлечения испанской темой, попав точно в культурный запрос эпохи.

 Статья «Взгляд на историю испанской литературы» стала одним из первых системных обзоров испанской словесности в русской журналистике, сыграв ключевую роль в формировании «ожидаемого образа» страны. В статье Булгарин выделяет ключевые темы, которые впоследствии станут маркерами испанского мифа: честь, ревность, религиозный фанатизм и рыцарство. Анализируя творчество Сервантеса, Лопе де Вега и Кальдерона, автор рисует образ испанца как человека крайностей, движимого страстями и строгими моральными законами.

Рассуждая о чести и мести, Булгарин акцентирует внимание на том, что для испанской литературы характерно понимание чести как высшей ценности, требующей кровавого возмездия за оскорбление. Это предвосхищает сюжет «Развалин Альмодаварских», где месть становится двигателем трагедии. Что касается религиозности, особое внимание уделяется влиянию католицизма и Инквизиции на национальный характер. Испания предстает как страна «священного ужаса», где вера переплетена с жестокостью. Обращаясь к экзотике быта, через анализ романсов и комедий плаща и шпаги Булгарин вводит в оборот характерные детали (дуэли, серенады, ревнивые мужья).

Статья 1821 года важна тем, что она создает культурный код для расшифровки уже пережитого опыта. Булгарин, побывавший в Испании (в составе польских легионов Наполеона) и описавший свои военные впечатления (рукопись 1819 года), обращается к литературе «Золотого века» для того, чтобы найти язык, способный выразить травматическое и экзотическое, увиденное на войне. Это объясняет, почему в последующих текстах он часто ищет подтверждения литературным стереотипам в реальной жизни. Испания для Булгарина-критика — это пространство, уже пережитое в ходе военных действий, которое теперь требует осмысления через культурные коды и литературную традицию.

Документальная верификация: «Воспоминания об Испании»

Очерк «Воспоминания об Испании» представляет собой ключевой пример трансформации военного опыта в романтический стереотип. Важно подчеркнуть, что Булгарин описывает не впечатления гражданского путешественника, а ретроспективную реконструкцию событий от лица офицера наполеоновской армии в Испании, куда он прибыл в 1811 году в составе польского Надвислянского легиона. Обстоятельства того, как будущий агент Третьего отделения и доверенное лицо Бенкендорфа в литературных кругах (позже жестоко высмеянный Пушкиным в эпиграммах) оказался в рядах французской армии, воевавшей против испанских повстанцев, остаются окутанными мраком — и вполне объяснимо почему. Булгарин приложил немалые усилия, чтобы скрыть эту страницу своей биографии. Включая позднее эту книгу в полное собрание сочинений, автор, стремясь ещё надёжнее скрыть её автобиографическую природу, переименовал труд в «Картина испанской войны во время Наполеона». Новое название действительно лучше отражало фактическое содержание книги.

«Воспоминания» позиционируются автором как «простой офицерский рассказ», что предполагает установку на достоверность. Однако уже с первых страниц видно, как литературные ожидания 1821 года накладываются на реальные впечатления. Очерк Булгарина представляет собой многослойную панораму испанской жизни: автор последовательно фиксирует особенности природного ландшафта, градостроительной среды, бытовых практик, гастрономических традиций, уделяя особое внимание — и несомненную симпатию — описанию женщин. При этом основной массив текста составлен на основе литературных источников, что, по-видимому, и позволило профессору Д. К. Петрову охарактеризовать книгу Булгарина как «в общем, надёжный очерк» [8, с. 15].

Природа как мифологическая граница

Испания Булгарина – это принципиально иное культурного пространство. Граница проходит не по географическим объектам, а по культурным кодам. Река Бидассоа отделяет Францию от Испании «не почвою земли, но нравами, обычаями, образом мыслей» [3, с. 2]. Описание Пиренеев у Булгарина работает на создание возвышенного образа: они «исполины земли», населенные «ужасными картинами». В очерке пейзаж становится не просто фоном, но активным участником конструирования романтического мифа. Автор начинает с создания идиллического образа Испании, где «климат сей благословенной страны есть, по моему мнению, совершенство природы, а утро — ее улыбка» [3, с. 11]. Однако эта гармония необходима писателю для последующего контраста. Булгарин подчеркивает непредсказуемость испанской стихии: «Но на земле нет постоянного счастья! Прекрасная погода вдруг прерывается ураганами, которые здесь ужасны и опустошительны» [3, с. 13]. Далее следует детальное описание апокалиптического хаоса, где «земля дрожит и стонет от частых ударов грома», а «молния не сверкает, но огненною рекою разливается в воздушном пространстве» [3, с. 14]. Кульминацией этого описания становится религиозная аллюзия, возводящая природное явление в степень божественной кары: «День Страшного Суда не может быть ужаснее!» [3, с. 14]. Таким образом, через противопоставление «улыбки утра» и «ужаса Суда» Булгарин кодирует Испанию как пространство возвышенного, где человек ощущает свою ничтожность перед лицом стихии.

Быт и национальный характер

В очерке Булгарина архитектурный облик городов становится главным показателем национальной самобытности. Автор подчеркивает замкнутость испанского жилища: массивные стены, железные решетки и наглухо запертые двери создают атмосферу изоляции. Этот бытовой уклад резко контрастирует с французской открытостью, где жизнь протекает на виду у прохожих: «Вид сего затворничества составляет большую противоположность с Францией, где круглый год... все двери и окна в домах настежь отперты» [3, с. 3].

В контексте мифологизации физическая закрытость дома проецируется на психологический портрет испанца, который автор создает через противопоставление французу: если француз «открыт» и «смеется», то испанец «молчалив», «угрюм» и закутан в плащ.  Таким образом, архитектурный код становится метафорой национального характера.

Будто бы лень испанцев, вопреки теории о решающем влиянии климата на характер, объясняется автором политически, что добавляет социально-критический слой к романтическому образу «гордого бедняка»: «Леность есть главное свойство испанца… Напрасно приписывают сей порок климату: южная Франция и колонии Южной Америки доказывают противное. Источников сего зла надобно искать в правлении. Равнодушие правителей государства к успехам земледелия и промышленности, тягостная монополия и жадность помещиков, умерщвляют деятельность и трудолюбие» [3, с. 8-9].

Религиозность страны подчеркивается обилием монастырей: «В одном Мадрите считается оных 600» [3, с. 6], однако чрезвычайной набожности народа автор противопоставляет «зловредное вольнодумство» большей части дворян, демонстрируя сложный, неоднозначный взгляд участника войны на идеологического противника.

Булгарин отмечает и рыцарский характер испанской поэзии: «Баллада есть народная собственность Испании: содержание сих стихотворений всегда рыцарское и сверхъестественное, и как француз несет с собою в поход рапиры, испанский солдат несет гитару» [3, с. 8]. Это наблюдение подчеркивает фундаментальное различие между национальными характерами: если француз воплощает практицизм и воинскую дисциплину, то испанец предстает носителем романтического начала, для которого поэзия и музыка неотделимы от повседневной жизни даже в условиях войны. Гитара становится таким же атрибутом испанской идентичности, как и плащ, а склонность к «рыцарскому и сверхъестественному» в поэзии перекликается с общим восприятием Испании как страны, где искусство и быт, героизм и страсть существуют в неразрывном единстве.

Женский образ и экзотика

В очерке формируется возвышенный образ испанки, который станет каноном для русской литературы. Описывая женщин, Булгарин использует систему мифологических аллюзий, возводящих образ испанки до божественного уровня. Автор признается в невозможности описать их красоту без «кисти Апеллеса»: «Надобно иметь воображение Гомера и кисть Апеллеса^[1] для изображения всех прелестей, какими природа щедрою рукою осыпала здешних красавиц!» [3, с. 15]. Отсылка к античному мастеру создаёт установку на непередаваемость испанской красоты: она превосходит возможности даже величайшего художника древности. Однако, одного художественного мастерства недостаточно: нужна и божественная мера совершенства. Поэтому Булгарин переходит от земного творца к небесной красавице — описывая «тёмно-голубые томные глаза» и «свежие пылающие уста», он завершает: «шея, которой бы сама Юнона^[2] позавидовала» [3, с. 15]. Сравнение с Юноной возводит физическое совершенство испанок на божественный уровень.

Вершиной создания экзотического образа становится танец фанданго: женщина превращается в стихию, удаляясь «как Диана от Эндимиона^[3], оставив по себе облако – то есть сладостное мечтание!» [3, с. 17].  Если Юнона воплощает созерцаемую красоту, то Диана — ускользающую, недостижимую божественность. Миф о лунной богине, покидающей своего возлюбленного, фиксирует мотив недостижимости, роковой дистанции между зрителем и объектом восхищения. Здесь закладывается код Испании как страны чувственности, скрытой под покровом мантильи.  Эта аллюзия работает на нескольких уровнях, создавая многомерный образ испанской красавицы. Во-первых, мотив недостижимости: испанка уподобляется божеству — она прекрасна, но ускользает от восхищённого взора, подобно лунной богине, покидающей своего земного возлюбленного. Во-вторых, эротическое напряжение, построенное на парадоксе: как Диана любит Эндимиона, но сохраняет дистанцию, так и испанская танцовщица дарит зрителю томный взгляд и сладкую улыбку, однако не позволяет сократить расстояние между ними. Наконец, тема мимолётности завершает этот образ: божественное явление длится лишь мгновение, и после танца остаётся лишь «облако» — сладостное мечтание, призрачное воспоминание о том, что нельзя удержать. Таким образом, Булгарин через античный миф кодирует испанскую женщину как существо пограничное — между земным и небесным, между обладанием и утратой, между реальностью и грёзой.

Однако высшая похвала красоте испанок звучит не в сравнении с богами, а в намеке на преображающую силу любви: «если любовь оживляла камни, как говорит Мифология, то без сомнения одушевляла подобными взорами» [3, с. 16]. Скрытая аллюзия к Пигмалиону — скульптору, чья любовь к статуе Галатеи была настолько сильна, что Афродита оживила её, — служит у Булгарина для описания магнетической силы взгляда испанок, способной, подобно мифическому чуду, вдохнуть жизнь в бездушный камень.

Система античных аллюзий (Апеллес, Юнона, Диана, Пигмалион) мифологизирует образ испанки, возводя его на божественный уровень. Мифы подчеркивают недостижимость идеала: испанка ускользает «как Диана от Эндимиона», создавая эффект романтической дистанции между зрителем и объектом восхищения. Так Булгарин не просто описывает внешность, а мифологизирует женский образ, формируя архетип «роковой испанки», который станет каноном для русской романтической литературы.

Война и национальный характер

Однако идиллическое описание быта и женщин контрастирует с фиксацией жестоких реалий войны. Важнейшей частью мифологизации становится описание войны, которая предстает не просто как военное противостояние, но как проявление национального духа, доведенного до крайности. Булгарин фиксирует ужасы партизанской войны (отравленное вино, казни, убийства) и зверства партизан: «Жестокость их и бесчеловечие доходили до величайшей степени; и несчастные, попадавшиеся им в плен, погибали в лютейших мучениях. Особенно женщины славились своим свирепством» [3, с. 44-45]. Однако эта жестокость подается через призму «народной гордости». Испанцы «презирали почести» и шли на смерть «с радостными гимнами». Автор не скрывает своего восхищения мужеством испанцев, даже будучи на стороне французов: «Храбрость их должна была часто уступать превышающему числу, устройству и опытности Французских войск. Но даже враги отдавали должную дань уважения их личной неустрашимости, патриотизму и презрению смерти, одушевлявшим все состояния, даже женщин» [с. 55]. Таким образом, документальное повествование уже несет в себе зародыш романтического мифа, где народное сопротивление предстает духовным подвигом, предвосхищая образы будущей художественной прозы автора.

Самопожертвования испанской женщины

Образ испанской женщины в «Воспоминаниях» не исчерпывается идеализированными описаниями: трагизм войны раскрывается через эпизод материнского самопожертвования, где готовность к смерти становится актом высшего патриотизма. Отряд французских гусар (40 человек и один офицер) заблудился в горах и остановился на ночлег в доме алькальда. Ночью вооруженные жители окружили дом, требуя сдачи отряда. Французский офицер, пытаясь принудить жителей разойтись, вывел на балкон жену алькальда с грудным ребенком и мальчиком лет 12, объявив толпе, что предаст семейство смерти, если ему не позволят удалиться. Народ прекратил стрельбу и оставался в недоумении. Но «великодушная испанка» решила все сомнения: она обратилась к народу и в кратких словах объявила, что жизнь ее не должна их удерживать от справедливого мщения и что она приносит себя в жертву отечеству. С этими словами она бросилась с третьего этажа с грудным ребёнком, и другой сын ее добровольно последовал сему примеру.

Этот эпизод участвует в формировании мифа об Испании как пространстве крайностей, где война размывает границу между героизмом и радикальным действием. Образ женщины, приносящей в жертву детей, становится ключевым элементом булгаринской испанистики, предвосхищая Агнесу в «Развалинах Альмодаварских»: женщина предстаёт не пассивной жертвой, а активным субъектом, выбирающим смерть во имя национальных интересов. Эпитет «великодушная Испанка» наделяет ее поступок смыслом патриотического долга. В контексте исследования мифологизации образа Испании эпизод самопожертвования испанской женщины занимает особое место, демонстрируя крайнюю степень национального фанатизма и готовности к самопожертвованию. Женщина становится не просто жертвой войны, а символом непримиримости народа. Образ женщины, приносящей в жертву своих детей, становится показательным элементом, закрепляя стереотип об испанцах как народе крайностей, способном на немыслимые проявления как героизма, так и жестокости.

«Политический катехизис» как инструмент идеологической мобилизации

Важным элементом создания образа испанского национального характера у Булгарина становится цитирование «Политического катехизиса» — документа, созданного испанским духовенством для идеологической мобилизации населения против наполеоновского вторжения. Автор приводит ключевые фрагменты этого текста, написанного в форме вопросов и ответов, где политическая борьба осмысляется через религиозную категорию.

В катехизисе Наполеон демонизируется в библейских терминах:

«Вопрос. Кто враг нашего благополучия?

Ответ. Император Французский.

Вопрос. Каков этот человек?

Ответ. Зол, горд, начало всякаго зла, конец всякаго добра, смешение и соединение всех пороков.

Вопрос. Какого он естества?

Ответ. Двойнаго: дьявольскаго и человеческаго…

Вопрос. От чего происходит Наполеон?

Ответ. От греха» [с. 49–50].

Этот документ работает на несколько уровней мифологизации испанского образа. Во-первых, он обосновывает партизанскую войну как священную миссию, где убийство врага становится религиозным долгом. Во-вторых, катехизис создаёт оппозицию «свой–чужой», где француз предстаёт не просто политическим противником, но воплощением метафизического зла. В-третьих, текст демонстрирует уникальную роль католической церкви в формировании национального самосознания: духовенство выступает не только хранителем веры, но и политическим идеологом сопротивления.

Для исследования важно, что Булгарин, будучи участником наполеоновских войн, не просто фиксирует этот документ как историко-культурный источник, но использует его для объяснения «непримиримости» испанского характера. Цитирование катехизиса позволяет автору показать, как религиозный фанатизм трансформируется в политическую доктрину, а вера — в оружие войны. Это наблюдение перекликается с описанием партизан и эпизодом самопожертвования женщины: во всех случаях испанское сопротивление предстает не как рациональная стратегия, а как проявление «народного духа», движимого высшими, почти мистическими мотивами.

Таким образом, «Политический катехизис» в изложении Булгарина становится важным звеном в цепи мифологизации Испании: он кодирует страну как пространство, где политика и религия, война и вера существуют в неразрывном единстве, а сопротивление захватчику осмысляется через категорию священного долга.

Романтическая трансформация: «Развалины Альмодоварские»

Если «Воспоминания» показывают Испанию глазами наблюдателя, закладывая этнографический и публицистический фундамент испанского мифа в русской литературе, то рассказ «Развалины Альмодаварские» переводит эти наблюдения в плоскость высокого романтизма, погружая читателя внутрь мифа. Жанр романтического рассказа позволяет Булгарину выйти за рамки реальности, используя Испанию как декорацию для вечных коллизий любви, смерти и мести. Повествование ведется от лица офицера наполеоновской армии, что создает эффект «чужого взгляда» на символическое пространство испанского сопротивления. Заблудившись ночью в горах, рассказчик находит приют в разрушенном замке, где встречает безумную испанку Агнесу. Через ее монолог раскрывается трагическая предыстория: жених Агнесы, иностранец-католик, служивший Наполеону, был убит французскими мародерами на ее глазах. Эта личная драма становится символом национального духа мщения: «Француз убил его на моей груди и хладное железо осталось в моем сердце... я должна согреть его в крови убийцы» [4, с. 137]. Агнеса хранит кинжал для мести и бродит среди руин, которые в тексте функционируют как пространство памяти, где прошлое не уходит, а продолжает жить в атмосфере мрака и таинственности.

В отличие от документального описания Пиренеев в «Воспоминаниях», где природа выступает границей культурных миров, в «Развалинах» ландшафт становится активным участником драмы. Разрушенный маврами замок предстает не просто декорацией, а «островом событий» - свидетелем ушедших эпох. Ночной ландшафт, лунный свет, каштаны, тени деревьев формируют мрачную атмосферу, характерную для романтической эстетики. Здесь прошлое (реконкиста, мавры) накладывается на настоящее (война с Наполеоном), создавая эффект вечной трагедии испанской земли. Испания предстает как страна меланхолии, где прошлое продолжает жить в руинах, определяя настоящее. Пространство мифологизируется как место, где время сжато: «Протекло шесть веков, думал я, как Испанская кровь лилась на этой равнине» [4, с. 133]. Связь между текстами заключается в том, что в обоих случаях руины символизируют Испанию как страну, чья идентичность формируется через переживание утраты и сопротивления. Но если в «Воспоминаниях» это констатация: «испанские древности попираются чужеземцем», то в рассказе руины становятся живым пространством, где национальная память обретает голос — через безумие Агнесы (она видит в луне своего погибшего жениха), через её пророчества, через кинжал мести. Документальное наблюдение превращается в романтический символ.

Булгарин сохраняет контрасты, отмеченные в мемуарах (черные глаза, страсть), но добавляет мотив безумия и фатализма. Агнеса живет в развалинах, ее почитают то сумасшедшей, то волшебницей, то прорицательницей. Она предсказывает изгнание французов, что возводит испанское сопротивление в степень священного предопределения, становясь голосом самой Испании — страдающей, но непокорной. Этот образ напрямую соотносится с описанием женщин-партизанок в «Воспоминаниях», но придает им индивидуальную судьбу, понятную русскому читателю эпохи романтизма. Образ героини воплощает национальный дух, доведенный войной до крайнего напряжения: она становится активной участницей событий, а не их жертвой.

Архетип испанской женщины: от танцовщицы к мстительнице

Образ Агнесы в рассказе является прямой художественной трансформацией наблюдений Булгарина из очерка. В «Воспоминаниях» автор создает идеализированный портрет через систему античных аллюзий: сравнение с Юноной подчеркивает олимпийское совершенство форм, танец фанданго кодирует женщину как ускользающую божественность («как Диана от Эндимиона»), а взгляд наделяется пигмалионовской силой оживлять камни. Испанка предстает эстетическим объектом, вызывающим «сладостное мечтание». В рассказе испанка — это воплощение национального духа, доведенного войной до безумия. Агнеса сочетает красоту и смертельную опасность: «дикий взгляд её произвел во мне такое ощущение, как блеск кинжала над сердцем человека» [4, с. 134]. Идеализированный образ трансформируется: томный взгляд сменяется «диким взглядом» мстительницы, танцевальная грация — решимостью нанести удар, а олимпийское спокойствие — пророческим экстазом.

Тема мести, лишь упомянутая в «Воспоминаниях» как черта народного характера, здесь становится сюжетообразующей. Агнеса хранит кинжал, чтобы «согреть его в крови убийцы». Этот образ закрепляет в русском сознании стереотип испанской женщины как носительницы фатальной страсти, где любовь неразрывно связана со смертью. Героиня предстает не пассивной жертвой обстоятельств, а активным субъектом возмездия, чья личная трагедия обретает масштаб национального символа: через образ Агнесы Булгарин кодирует Испанию как пространство, где женственность обретает роковое измерение, а верность погибшему возлюбленному становится формой патриотического долга.

Важную роль в мифологизации играет оригинальная мифологема луны-зеркала, в которой Агнеса видит образ погибшего возлюбленного, что превращает небесное светило в посредника между мирами живых и мертвых. История жениха-иностранца подчеркивает трагизм войны, раскалывающей судьбы вне зависимости от идеологических границ. В финале рассказчик, потрясенный увиденным, призывает к миру, однако основное значение текста заключается в закреплении романтических архетипов: женщины-мстительницы, кинжала как атрибута роковой страсти и руин как носителей исторической памяти. Таким образом, рассказ сочетает литературные коды чести и мести с документальными впечатлениями автора, кодируя Испанию как пространство «священной мести», где личная трагедия неразрывно связана с национальной судьбой.

Заключение

Триада текстов Булгарина демонстрирует последовательную эволюцию образа Испании: от литературно-критического осмысления через документальную фиксацию к художественной мифологизации. Статья 1821 года задала культурные коды восприятия (честь, религиозный фанатизм, рыцарство), «Воспоминания» 1823 года предоставили этнографическую основу (замкнутость быта, красота женщин, жестокость войны), а рассказ 1827 года трансформировал эти элементы в устойчивые романтические архетипы. Булгарин создал комплексный образ Испании как пространства крайностей, где природа сочетает «грозное величие» с разрушительной стихией, женщина эволюционирует от эстетического объекта до мстительницы, а война предстает не просто историческим фактом, но вселенской трагедией. Этот синтез документальной точности и романтического вымысла закрепил в русском сознании стереотип Испании как страны «роковой любви» и «священной мести», подготовив почву для последующих интерпретаций испанской темы у Пушкина, Лермонтова и других писателей эпохи романтизма.

Список литературы:

1. Алексеев М. П. Русская культура и романский мир. — Л.: Наука, 1985.
2. Булгарин Ф. В. Взгляд на историю испанской литературы // Сын отечества. 1821. Т. 72, № 40. С. 289–305; Т. 73, № 41. С. 3–21.
3. Булгарин Ф. В. Воспоминания об Испании. — СПб.: В тип. Н. Греча, 1823.
4. Булгарин Ф. В. Развалины Альмодаварские: (из воспоминаний старого воина) // Северные цветы на 1827 год. — СПб., 1827. — С. 130–145.
5. Игнатьева (Оганисьян) М. Ю. Петербург — Париж — Геттинген — Мадрид: сюжет из истории испанской литературы // Studia Litterarum. 2020. Т. 5, № 2.  С. 102–123.
6. Киселева Л. Н. Фаддей Булгарин о наполеоновских войнах: к вопросу о прагматике мемуарного текста // Цепь непрерывного предания...: сб. памяти  А. Г. Тартаковского. — М.: РГГУ, 2004. — С. 91–104.
7. Корконосенко К. С. Испанская литература в русской печати (XVIII — 1920-е годы) // Вестник РГНФ. 2009. № 1 (54). — С. 102–110.
8. Петров Д. К. Россия и Николай I в стихотворениях Эспронседы и Россетти. —   СПб.: Типо-лит. А. Э. Винеке, 1909.
9. Рейтблат А. И. Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции. Статьи и материалы. — М.: НЛО, 2016. — 920 с.