ВИТКАЦИЙ И ПРЕДСТАВИТЕЛИ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ СРЕДЫ ПЕТРОГРАДА НАЧАЛА ХХ ВЕКА

АННОТАЦИЯ

В статье методом реконструкции воссозданы два эпизода четырёхлетнего (1914-1918) пребывания польского художника-авангардиста Станислава Игнация Виткевича (игровое имя Виткаций) (1885-1939) в России, которые связаны с двумя представителями русской художественной среды начала ХХ века – поэтом круга символистов и футуристов – Александром Конге и художницей, последовательницей супрематизма К. Малевича – Натальей Давыдовой. Удалось не только собрать и представить сведения о мало известных представителях русского искусства начала ХХ века (А. Конге и Н. Давыдовой), но и воссоздать их возможный личный вклад и участие в формирование художественной индивидуальности Виткация в период его нахождения в России.

ABSTRACT

The article uses the method of reconstruction to recreate two episodes from the four-year stay (1918-1918) of the Polish avant-garde artist Stanislaw Ignacy Witkiewicz (playing name Witkacy) (1885-1939) in Russia, associated with two representatives of the Russian artistic environment — the poet of the circle of symbolists and futurists — Alexander Konge and the artist, follower of K. Malevich's Suprematism - Natalia Davydova. It was possible not only to supplement the information about little-known representatives of Russian art of the early 20th century (A. Konge and N. Davydova), but also to determine their possible personal contribution and participation in the formation of the artistic individuality of Witkacy during his stay in Russia.

Ключевые слова: Станислав Игнаций Виткевич; Виткаций в России; русский авангард; польский авангард; поэт Александр Конге; художница Наталья Давыдова; художественная среда Петрограда; русское искусство начала XX века.

Keywords: Stanislaw Ignacy Witkiewicz; Witkacy in Russia; Russian avant-garde; Polish avant-garde; poet Aleksandr Konge; artist Natalia Davydova; the artistic environment of Petrograd; Russian art of the early 20th century.

Личность и творческое наследие художника-авангардиста, писателя, драматурга, философа и фотографа Станислава Игнация Виткевича (игровое имя Виткаций) (1885-1939) широко известны у него на родине и по праву считаются национальным достоянием культуры Польши. В России художественное наследие Виткация (драматургия, романы, философия и публицистика) переведены на русский язык, но востребованы в узком кругу специалистов, а изобразительные творчество, к сожалению, не известно совсем – в России не было организовано ни одной выставки и не было опубликовано ни одного альбома с его живописными и графическими произведениями. Последнее обстоятельство особенно обидно, поскольку яркая творческая индивидуальность польского художника-новатора окончательно сформировалась именно в период его четырехлетнего пребывания в России (1914-1918). Одной из актуальных исследовательских задач сегодня продолжает оставаться поиск и изучение механизмов влияния русского авангардного искусства на мировоззрение и стилистику художественного творчества Виткация.

Изучать это влияние довольно непросто в силу ряда причин, одна из которых – отсутствие документальных источников, которые могли бы показать, что именно из многообразных художественных явлений начала ХХ века впечатлило Виткевича в России, что было близко, что вызывало неприятие? С кем из представителей русского авангарда Виткаций был знаком лично, кого знал по выставкам, насколько глубоко он интересовался творчеством своих русских коллег и была ли у него возможность войти в их круг и стать его частью? Кажется невозможной вещью, чтобы молодой, интересующийся новым радикальным искусством художник, прожив в стране 4 года, избежал общения с русскими новаторами. Конечно, он должен был искать этих возможностей – войти в их круг, получить живое общение, обменяться мнениями и практическими навыками. Тем, более, что с началом Первой мировой войны именно в Россию переместился эпицентр мирового новаторского искусства и творчество Виткация показывает, что он воспринял многие стилистические тенденции российских коллег и их теоретические взгляды и эстетические идеи.

Сам Виткаций после возвращения на родину крайне неохотно делился впечатлениями о свое русском периоде, предпочитая перерабатывать полученный опыт глубоко внутри, лишь изредка упоминая в своих тестах имена русских художников, литераторов, а также присваивая русские имена демоническим красавицам – героиням своих пьес и романов (например,  Ирина Всеволодовна Бережницкая-Подберезская, из пьесы «Сапожники», 1934) [35].

Влияние на творчество и мировоззрение Виткация художественно-интеллектуальной среды раннего русского авангарда давно признано польскими исследователями, об этом писали: И. Якимович, А. Жакевич, Я. Деглер, В. Штаба, П. Петровский, А. Мичинская, К. Дубинский и др. [22; 36-38; 19; 34; 30; 31; 28; 20]. Чаще всего доказательства этого влияния виткацеведы ищут в стилистических особенностях изобразительного наследия Виткация. Работ, воссоздающих возможные контакты Виткация с представителями художественной среды Петрограда 1910-х годов, основанных на документальных источниках, фактах биографии самого художника и лиц из его окружения пока не было. Автором статьи в 2025 году была защищена первая в России диссертация об изобразительном творчестве Виткация, в которой среди прочего подробно рассматривался русский эпизод его творческой биографии [6]. Были найдены и опубликованы новые факты о творческом взаимодействии Виткация с польским землячеством и c художественным сообществом Петрограда, которые стали новой вехой в изучении его русского периода [10; 24; 25].

В настоящей публикации предлагается рассмотреть два эпизода русского четырехлетия биографии Виткация, в которых методом реконструкции попробовать воссоздать картину его возможного взаимодействия с представителями российского радикального искусства – поэтом круга символистов и футуристов Александром Конге и художницей-авангардисткой, последовательницей супрематизма К. Малевича Натальей Давыдовой. Тема данной статьи может считаться актуальной, поскольку способствует расширению представлений о недостаточно изученном русском периоде биографии Виткация, конкретизирует отдельные эпизоды коммуникации польского художника с представителями художественного сообщества Петрограда 1910-х годов, а также способствует популяризации творческого наследия интересного и близкого по духу культуре России польского авангардиста.

В широком контексте пребывания Виткация в России и его взаимодействия с русской художественной средой выделяются две творческие личности. Обе фигуры были активными участниками художественной жизни Петрограда начала ХХ века, но имена их сегодня почти забыты, а художественное наследие практически не сохранилось — это поэт Александр Конге (1891-1916), и художница Наталья Давыдова (1873-1933).

Личность и творчество однополчанина Виткевича по Лейб-Гвардии Павловскому полку, молодого поэта Александра Конге, долгое время оставались одной из загадок русского периода польского художника. О нем было известно лишь то, что написал сам Виткаций Юлиану Тувиму в ответе на его статью о звукоподражательной поэзии в 1934 году: «Конечно, редуцирование поэзии до какой-нибудь псевдо-музыки, было бы подобно ее колоссальному уничижению, но фактом является то, что иногда можно написать хорошее стихотворение или часть такового, употребив слова без определенного смысла. Я писал об этом в статьях о поэзии в «Скамандре». До Тувима я встречал подобные вещи у русского поэта Александра Конге, убитого в 1916 году под Стоходом. Я сам пробовал подобные штучки еще до войны 1911 г., но по причине отсутствия таланта к поэзии ничего из этого, к счастью, не вышло» [27, с. 53].

Рисунок 1. С. И. Виткевич Автопортрет в мундире Павловского полка. Orang Blanda. 1917. Копия. 1919. Пастель. 67,7х49,5. Национальный музей, Краков, Польша

Сегодня имя Александра Конге – автора единственного поэтического сборника стихотворений «Пленные голоса» (СПб.,1912) [3] с трудом вспоминают даже специалисты по литературе начала XX века. По иронии судьбы Виткевич сделал более других в деле сохранения памяти о своем однополчанине Александре Конге, лестно отзываясь о его творчестве, которое при жизни близкое окружение начинающего поэта ценило более критически. Интерпретация Виткацием новаторских исканий Конге в области поэтического слова в какой-то мере даже изменяет масштаб личности и творческих исканий русского поэта, особенно в глазах польской общественности, которая являлась адресатом высказывания Станислава Игнация в одноименном журнале известного в Польше объединения поэтов (1918-1928) «Скамандре». Ведь Виткаций не упоминает куда более крупные и значимые сегодня фигуры в русской новаторской поэзии начала ХХ века — В. Хлебникова, А. Крученых, В. Маяковского.

В настоящей статье представлена информация о  недолгом жизненном и творческом пути Конге, основой которой стали сведения из библиографического словаря «Русские писатели» [13, c. 46-47], дополненные и расширенные автором статьи ранее неизвестными фактами. [10, с. 247-257]. Однополчанин Виткевича с необычной фамилией датского происхождения родился и вырос в Петербурге и был одним из ««литературных юношей», которыми кишели тогда литературные салоны» [15, с. 107]. Поэтический дебют Конге состоялся в декабре 1909 года в возрасте 18 лет, а уже в 23 года он был призван в армию в связи с начавшейся Первой мировой войной, где погиб в возрасте 25 лет, так и не успев раскрыть свое дарование.

Вместе с тем, Конге уже с момента своего поэтического дебюта стал частью самых передовых художественных кругов Санкт-Петербурга начала XX века, и ему удалось, несмотря на отпущенный судьбой короткий век, оставить след в памяти и сердцах представителей этого сообщества. Жизнь и творческая деятельность Конге были связаны с поэтами Б. Садовским, Н. Гумилевым, В. Хлебниковым, А. Блоком, М. Шагинян, А. Ахматовой, Б. Лифшицом и другим. А. Конге был завсегдатаем литературно-артистического кабаре «Бродячая собака». В письме своему литературному наставнику Борису Садовскому от 3 ноября 1913 года он описывает свою поэтическую дуэль в «Собаке» со Львом Гумилевым из-за некой Мариэтты (Шагинян?) [2, с. 565].

В этот вечер Гумилев добивался внимания Мариэтты, подсев за столик к девушке и Конге, он прочел ей свой мадригал, в котором развивал мотив встречи в пустыне из ее известного стихотворения «Кто б ты ни был, заходи, прохожий...». Завершал Гумилев свое послание «К ***» строками: «Но клянусь — ты будешь моею, \ Даже если ты любишь другого, \ Даже если долгие годы \ Не удастся тебя мне встретить!» [14]. Александр Конге не скрывал своего возмущения поведением соперника и вскоре со сцены в «Собаке» прочитал ответ, которому рукоплескал сам Гумилев. Завершающие строки «Послания к поэту NN» звучали очень убедительно: «Ты поклялся: «Будешь моею!» \ Пусть же будет тебе известно: \ Я клянусь, что я сумею \ Показать тебе твое место» [14].

Конге, как и большинство начинающих поэтов тех времен, не сковывал себя никакими стилистическими рамками и с одинаковым увлечением посещал и собрания «Общества поэтов», и встречи акмеистов объединения «Цех поэтов», и футуристское общество «Гилея». Бенедикт Лившиц вспоминает, что Конге добивался принятия в «Гилею». «Молодой, талантливый поэт, находившийся под комбинированным влиянием французов и Хлебникова: его стихи были бы уместнее многих иных на страницах наших сборников, но я — сейчас мне даже трудно вспомнить, по каким соображениям, — отклонил его домогательства» [8, с. 461].

Конге также был тесно связан с «закулисной жизнью» петроградской богемы, которая интересовалась всеми формами сверхчувственного познания мира. Спиритические сеансы, астрология, гадания на картах Таро, тайные общества, йога являли собой ту духовную идеологическую среду, которую активно поглощали и творчески перерабатывали русские модернисты, ведь сама природа модернизма в значительной степени определялась «оккультным возрождением», происходящим в этот период как в Европе, так и в России. Известная в те времена оккультистка С. Тухолка писала: «Оккультизм есть наука о скрытых силах природы и о скрытых сторонах нашей жизни. Но впереди науки часто идут поэты» [1, с. 8].

В причастности Александра Конге к оккультным практикам сомнений нет, поскольку один из лидеров закулисной жизни Петрограда, самозванный создатель масонской ложи «Свет звезд», иерофант (епископ) одноименного розенкрейцерского ордена, Михаил Борисович Зубакин, увековечил его имя в своем поэтическом мемуаре, посвященном «Обществу поэтов». «…Моя усталая душа\ Ведет свой счет по старым ранам…\ — Шелка Ахматовой, шурша, \ Дышали блоковским туманом; \ Казался тенью Гумилев, \ Что потеряла человека; \ Цвел Жорж Иванов под опекой \ Друзей, игравших роль «без слов», \ И Конге именем своим\ Напоминал пустыню Конго, — \ В гостиной рядом, вдоль chaise-longue a, \ Как брег обретший пилигрим, \ Был Мережковский недвижим» [11, c. 345].

Будучи завсегдатаем тайных собраний, Конге мог стать для Виткевича проводником в эти сообщества, ведь случайных людей туда не принимали, требовалась рекомендация и доверие товарищей по цеху. И Виткевич, и Конге на службе в полку были на особом счету, поскольку на гражданской жизни они оба принадлежали к миру искусства. Известно, что Виткевич создал несколько портретов солдат и офицеров в период службы в полку, не скрывая своего увлечения, а, напротив, демонстрируя его однополчанам, как, вероятно, и Конге. Это обстоятельство могло очень сближать молодых людей и в минуты отдыха от военной учебы и служебных дел, им было о чем поговорить, и о современном искусстве, и об эзотерике. Известно, что, находясь в Петербурге, Виткаций впервые в жизни участвовал в спиритических сеансах, испытал действие психотропных веществ, в живописном творчестве обратился к астрологической тематике, а на польской выставке в мае 1918 года выставил среди прочих работ полотно «Человек, напоенный эфиром» [33].

Именно эфир в сознании современников начала XX века мыслился как явление материально-духовное. По одной из версий он был субстанцией, наполняющей четвертое измерение, откуда сознание художника, который считался в начале ХХ века человеком, способным проникать в потусторонние миры, могло извлекать все новое в искусстве – мысли, образы, идеи. Существовала не одна концепция толкования того, что представляет из себя эфир. Художников эти концепции не просто интересовали, они были, как пишет исследовательница Линда Хендерсон, «взволнованы этим новым чудесным видением мира» [4].

 «Человек, напоенный эфиром» Виткация – свидетельство его погружения в мир художественной богемы, русское декадентство «в большом стиле», [21, с. 58] с его идеями и веяниями. «Мне кажется, что именно масштаб, столь отличный от галицийской мелкоты, произвел столь сильное впечатление на психику Виткация … стал тем, что выпрямило спину Станислава Игнация. Он почувствовал себя художником и даже понял, что талант выделяет его из закопанской толпы. Он почувствовал себя другим человеком», — рассуждает Я. Ивашкевич о следах влияния русского искусства начала ХХ века на творчество Виткация [21, с. 58].

Русская богема в своем стиле, посредством художественных образов, отреагировала на безвременную смерть своего участника, молодого поэта – Александра Конге, который еще вчера был среди них. Иннокентий Оксёнов посвятил Конге стихотворение, первым откликнувшись на сообщение о его гибели, датированное 23 июля 1916 года: «Снова земля осиротела -\ Он больше здесь не полюбит.\ Но уже никто не погубит \ Бедное далекое тело...» [9, с 25].

Позже Михаил Зенкевич в своих беллетристических мемуарах "Мужицкий сфинкс", посвящённых, главным образом, Анне Ахматовой и Николаю Гумилеву, поместит небольшой мистический эпизод, в котором опишет последний вечер Конге в "Аполлоне" среди своих богемных друзей. «Неужели я пьян? Мною утеряно чувство перспективы, и лица и предметы то кажутся близкими, то уменьшаются и становятся далекими: как будто я попеременно смотрю с двух сторон, прямо и обратно, в стекла бинокля, так же сдвигаются и события в искаженной перспективе времени...», – так начинает Зенкевич свое повествование о молодом поэте. Далее он описывает, что Гумилев знакомит его с интересной дамой, которая пришла на вечер в окружении двух кавалеров в военной форме, один из них с забинтованной головой – поэт Александр Конге. Расставаясь, дама предлагает подвезти Конге и Зенкевича на машине. Конге доезжает до казарм Лейб-Гвардии Павловского полка на Марсовом поле и, выскочив из машины, спешно поднимается по лестнице, забыв в «Ройсе» подаренную ему дамой розу. Когда же Зенкевич по просьбе дамы пробует догнать его, чтобы отдать забытую розу, то попадает в траурный зал, где стоят четыре цинковых гроба. На крышке одного – «офицерская фуражка и шашка, а на длинной траурной ленте от металлического с фарфоровыми цветами венка золотится надпись: "Товарищи по полку ... павшему геройской смертью ... подпоручику А.А. Конге. Как-будто сердце укололось \ О крылья пролетевших лет, – вспомнились мне две строчки из стихов А. Конге, которые похвалил в цехе Гумилев» [5].

Для Виткевича гибель Конге – это еще одна смерть в его судьбе, которую ему пришлось пережить, и не только на поле боя в России, еще одна капля, которая, вероятно, повлияла на формирование экспрессионистической стилистики его живописи и катастрофического видения мира, которые он будет развивать в своем искусстве и в философии после возвращения в Польшу.

Интересно, что аспекту влияния ужасов войны на личность и творчество Виткация в польском виткацеведении почти не уделяется внимания. Катастрофическое видение Виткация чаще связывается с социальными потрясениями, кризисом искусства и кризисом цивилизации. Влияние войны словно тонет в более масштабных кризисах, о которых сам Виткаций и писал, и много рассуждал. Разговоры о его военном опыте были в зоне табу для Виткация в силу целого ряда причин, одна из которых – идейное расхождение с отцом в этом вопросе накануне смерти родителя в Ловране в сентябре 1915 года. Столь значимая для Виткация фигура, каким был отец, взращивающий в нем художника, настоящего артиста с младых ногтей, была морально потеряна для него за год до его фактической смерти, которую, возможно, идейный разрыв с единственным обожаемым сыном и ускорил. Это было тяжелое обстоятельство, которое переживала вся семья и, более других, вероятно, сам молодой художник [27].

Еще одной причиной неприкосновенности к памяти о военном опыте, как можно предположить, были негативные переживания Виткация на поле боя, когда он открыл для себя неприятно удивившие его стороны своей личности, о которых в последствии не хотел вспоминать. «Он рассказывал друзьям, что „ему пришлось пережить страшные, просто невероятные приступы страха под огнем в первой линии окопов, или когда он в полубессознательном состоянии, трясущийся как желе, поднимал своих людей в атаку на немецкие позиции”. Тяжело раненый, он много часов пролежал на поле боя, прежде чем он оказался сначала в полевом госпитале, а оттуда – в госпитале в Петрограде. Награждённый “за доблесть, мужество и храбрость”, он так и не вернулся на фронт. Последствия полученных ранений и пережитого на войне усугубили его бессонницу, апатию и перепады настроения» [32].

Как известно, немецкий экспрессионизм (1910-1930-е) как течение в искусстве родился как ответная болезненная реакция на Первую мировую войну. Многие художники, побывавшие на поле боя (Отто Дикс, Георг Гросс), через деформацию формы, гротеск и социальную сатиру стали изображать на своих полотнах не только сцены, связанные с войной, но и жизнь в целом. Живописец Марк Франц погиб в бою, превратив искусство в инструмент передачи ужаса, боли и апокалиптических переживаний.

Для Александра Конге военная служба стала таким же страшным испытанием, как и для Виткация, как и для немецких экспрессионистов. Творческим людям, вероятно, действительно было сложнее на войне, но они со всем возможным мужеством пытались справляться с тяготами военного бытия. Кажется большой несправедливостью, что некоторые польские исследователи спешат довольно однобоко трактовать судьбы достойных людей, которым без сомнения был молодой, начинающий русский поэт Александр Конге.

 К. Дубинский в книге «Война Виткация» [20, s. 92-93] приводит воспоминания об Александре Конге в период службы в армии, которые он нашел в описании биографии крестьянина, сделавшего большую карьеру при советской власти, Василия Петровича Сафонова из деревни Любощь. К сожалению, польский автор пишет о Конге в негативной коннотации, приводя в пример конфликтую ситуацию между ним и младшим по званию Василием Сафоновым. Конге, как уверяют авторы биографии Сафонова, «всегда прятавшийся в кусты при малейшей опасности» [7] и «…которого не раз от верной смерти спасали солдаты» [без указания источника информации – Н.К.] [7], однажды не дал последним спокойно отдохнуть в промежутке между боями и приказал Сафонову заняться с ними учениями. Но Сафонов приказу не внял, нагрубил Конге и вскоре был наказан полковником Христофоровым, по донесению Конге о нарушении субординации. Но вину свою Сафонов в глубине души не признал, как и солдаты, которые сочувствовали ему, когда он сидел под арестом.

Необходимо уточнить, однако, что сама по себе ситуация представлена авторами биографии Сафонова однобоко – в пользу последнего. В такой окраске ситуации преобладают революционные антибуржуазные настроения, уже тогда проникающие в войска, что не учел польский историк К. Дубинский, который без коррекции и нужных пояснений перенес данный материал в свою книгу. Симпатии автора архивных записей, на основании которых в советское время писалась биография Сафонова, на стороне простого крестьянина из деревни Любощь, а не на стороне представителя более высокого социального слоя – интеллигенции. Образованный, с утонченным вкусом вчерашний поэт-декадент Александр Конге, ныне царский офицер, по понятным причинам кажется советским авторам недостаточно мужественным и стойким уже по факту своего буржуазного происхождения, в отличие от Сафонова – простого крепкого солдата из крестьян.

О втором эпизоде жизнеописания Сафонова, связанным с Конге, Дубинский вообще не упоминает, к сожалению. А он о том, что и Сафронов, и Конге были прежде всего боевыми товарищами и делали одно дело – сражались с врагом, и это было гораздо важнее мелких неурядиц и ссор, которые случаются, особенно в таких тяжелых испытаниях, как война. Одна из боевых наград Сафонова была связана с тем, что он подхватил знамя павшего командира А. Конге и заменил его в бою. «...будучи за фельдфебеля роты в бою 17 июля под д. Витонеж, за выбытием из строя командующего ротой подпоручика Конге, принял командование ротой и своей личной храбростью и распорядительностью установил порядок среди подчиненных и удержал до конца занятую неприятельскую позицию» (Георгиевский крест 2-й степени)» [7].

Общее боевое прошлое, основанное на военном братстве и взаимовыручке, как представляется, стало одной из составляющих памяти Виткация об однополчанине Александре Конге и его поэтическом творчестве, которую польский художник пронес сквозь года, будучи, как и он сам, за пределами службы в армии человеком искусства.

И если Александра Конге можно рассматривать как представителя русского искусства периода, когда в недрах модерна и символизма только начинали формироваться более радикальные авангардистские силы в лице футуристического объединения «Гилея» и «Союза молодежи» (1909-1914 годы), то художницу Наталью Давыдову можно по праву считать представителем следующей фазы развития русского авангарда — 1915-1917 годов. Расцвет ее творчества произошел именно в этот период. Виткаций, правда, не оставил свидетельств личного знакомства с ней. Но известно, что Давыдова была близкой знакомой Кароля Шимановского, польского композитора и пианиста, с которым художник был дружен еще с довоенных времен в Закопане, куда композитор приезжал на лечение из своего имения под Киевом. Друзья поссорились после смерти невесты Виткация, которая, как говорили, была влюблена и в Шимановского.

В конце апреля — начале мая 1917 года Виткаций ездил в Киев, желая вступить в дивизию польских стрельцов, но из-за отсутствия мест его планы не осуществились. Попутно Виткаций посетил имение Шимановских — Тимошовку, где встретился с молодым композитором. Сохранилось письмо Шимановского к Виткевичу после этого визита от июля 1917 г. Композитор выразил в нем свою радость по поводу того, что страшное недоразумение, «которое без нашего ведома устроила нам жизнь», между ними наконец-то уладилось. Композитор приглашал Виткация провести у них свой очередной отпуск. «Мы бы провели его с тобой вместе в деревне, и я бы отвез тебя к одному моему другу (тоже в деревне), с которым бы очень хотел тебя познакомить» [26, с. 500-501].

Неизвестно, какого именно «деревенского друга» имел в виду Шимановский. Есть версия Т. Хилинской, что это мог быть Август Иванский, [23, с. 502], но это также могла быть Давыдова, живущая с семьей в соседнем имении [17].

Так сложилось, что она была значимым человеком в жизни Шимановского, их «связывало чувство, похожее на взаимное обожание. Это глубокое взаимопонимание несомненно было обусловлено сходством художественных натур. Давыдова была для композитора идеалом женщины, а это отразилось в чертах графини Ланской — единственной представительнице прекрасного пола в романе Шимановского «Эфеб», для которой Наталья Михайловна стала прообразом» [12, c. 158]. Композитор также посвятил ей несколько своих музыкальных произведений.

Творческие устремления, интерес к новому искусству Давыдовой сближали ее не только с Шимановским, но и с Виткацием. Кроме имения под Киевом у Давыдовых была также квартира в Москве, где Наталья часто бывала. Впрочем, в Москву и Петроград также приезжал на концерты своей музыки и сам Шимановский. Вот, что говорит об этом польский писатель Я. Ивашкевич, который встречался с ним в Киеве во время войны: «В биографии Кароля Шимановского вообще недооценен петербургский эпизод. Но я помню. Помню один вечер в Киеве у тети Юзефы Шимановской, когда Кароль рассказывал о только что законченных произведениях: Скрипичном концерте и III симфонии … и говорил о художественном мире Петербурга, с которым именно в это время он столкнулся. Я не забуду того энтузиазма и той гордости Шимановского тем, что он был принят петербургским музыкальным сообществом и оценен. Помню также и его разочарование, когда после возвращения в страну, он встретился с холодом и абсолютным отсутствием интереса» [21, с. 59-60]. Ориентация на новейшее искусство во многом предопределяла общность жизненных путей и Шимановского, и Давыдовой, и Виткация. Ведь на самом деле художественные круги Петрограда и Москвы, которые интересовались новаторскими направлениями в живописи и в музыке, не были такими уж широкими.

Давыдова получила образование в Киевском художественном училище в 1907 году, где она училась вместе с Александрой Экстер. С ней и с Е. Прибыльской впоследствии она стала осуществлять оригинальные художественные проекты. Давыдова с детства увлекалась вышивкой и в 1910 году организовала мастерскую в селе Вербовка, в котором создавались вышивки по эскизам мастеров авангарда. После рождения супрематизма Малевича в 1915 году молодая художница оказалась в числе тех, кто вошел в круг поклонников нового направления в живописи. Наиболее значимыми для Давыдовой стали следующие экспозиции: 2-я Всероссийская кустарная выставка в 1913 году в Петербурге, в 1915 году — в галерее Ламерсье в Москве и в 1917 — в Салоне Михайловой в Петрограде. В 1917 году в качестве художественного руководства экспозицией Давыдова пригласила Малевича. На выставке 1917 года было представлено 400 вышивок, сделанных по эскизам И. Пуни, Г. Якулова, Н. Давыдовой, А. Экстер, Н. Удальцовой, О. Розановой, К. Малевича, К. Богуславской, Н. Генке-Меллер, а также работы народных мастеров Евмена Пшеченко и Василия Довгуши. Сама по себе идея этих выставок свидетельствовала о создании нового направления в искусстве. Идея соединения супрематизма с народным творчеством «не имела аналогов в мировой практике» [17].

Виткацию идея этой выставки могла быть очень близка, ведь его привлекали и современные течения в живописи, и национальные культурные традиции, любовь к которым сыну с детства прививал отец, создатель закопанского стиля в архитектуре. Виткаций рос в тесном общении с простыми крестьянами - жителями Закопане, носил, особенно в детстве, стилизованную под народный стиль одежду, а его крестным отцом был известный народный сказитель и гуральский охотник Ян Крептовский Сабала.

Круг общения Давыдовой — это передовые живописцы русского искусства 1910-х годов, и она сама в своей творческой деятельности воплощала самые передовые художественные идеи. «Наталья Михайловна заявила о себе как один из самых активных художников авангарда, участвуя в основанном Малевичем Обществе художников «Супремус», и в последней выставке «Бубновый валет» (Москва, ноябрь — декабрь 1917) [16, с. 19].

Кроме того, Давыдова, будучи в близком родстве с философом Н. Бердяевым, осталась в истории русского авангарда как человек, который познакомил Малевича с кругом философов русского символизма. «Через неё стал возможен непосредственный контакт между двумя полярно ориентированными кругами московской интеллигенции, философами Серебряного века и радикалами-авангардистами» [16, с. 19]. Малевич стал посещать их собрания и вскоре обрел там друга в лице М. Гершензона, которому во многом был обязан появлением философии супрематизма. Гершензон, в отличие от многих других современников, «принимал беззаконного философа и тем самым утверждал ценность его размышлений» [18].  Другие ругали Малевича за косноязычие: «стиль родоначальника супрематизма с его неуклюжей грандиозностью и тёмной вдохновенностью не раз вызывал жесткую критику и неприятие просвещенных и грамотных современников; художник удрученно признавал свое “нахальство так писать”, но не видел для себя возможности поступать по-другому» [16, с. 19]. Кстати, в жизни Виткевича, которого современники также считали «незаконным философом», был и свой «Гершензон» — это был немецкий философ Г. Корнелиус, с которым Виткация связывала многолетняя переписка, а затем и личная встреча, которые были крайне важны для польского живописца как для мыслителя [16, с. 146-147].

По воспоминаниям Августа Замойского: «Виткаций был под сильным впечатлением от русского символизма, особенно близок был ему Андрей Белый» [34, с. 83]. Возможно, Виткаций в России мог лично общаться с кем-то из русских философов, читать их труды (русский язык он знал хорошо) или посетить одну из публичных лекций. Одна из популярных в русской философии начала XX века идея панмонголизма В. Соловьева стала лейтмотивом живописной композиции Виткация «Поцелуй монгольского князя в ледяной пустыне» (1915-1918, рисунок 2). Эту картину Виткаций создал в России и в числе других представил на польской выставке в 1918 году. А после возвращения из России панмонголизм станет одной из тем в его романе «Ненасытность» (1930).

Рисунок 2. С. И. Виткевич. Поцелуй монгольского принца в ледяной пустыне. 1915-1918. 40,7х85. Бумага, акварель, гуашь, пастель. Национальный Музей, Варшава, Польша

Допуская возможность общения Виткация с представителями русского авангардного сообщества (с участием А. Конге, Н. Давыдовой или без них), можно предполагать и обратную реакцию этого сообщества на Виткация и его творчество. Выставка польских художников 1918 года в Аничковом дворце, на которой Виткаций кроме «Человек, напоенный эфиром», показал российской публике еще несколько своих картин, длилась чуть более месяца и пользовалась популярностью у зрителей. Среди посетителей могли быть и художники новых направлений в искусстве, в том числе Александра Экстер, в работе которой «Танцующие на пляже» (1930, рисунок 3) довольно близко повторится оригинальная композиционная и цветовая схема «Поцелуя монгольского князя в ледяной пустыне» Виткация. Русская авангардистка могла вдохновиться работой Виткевича и спустя годы создать свою версию выразительного контрастного решения, приглянувшегося ей на польской выставке.

Рисунок 3. А. Экстер. Танцующие на пляже. 1930-е. Холст, масло. 81×65. Музей украинской живописи, Днепр, Украина

Воссоздание двух эпизодов русского лет Виткация, связанных с представителями художественной среды Петрограда начала ХХ века – поэтом А. Конге и художницей Н. Давыдовой показало, что метод реконструкции позволяет существенно расширять представления о том, как польский художник жил и действовал, находясь в России. Собранная и проанализированная информация о личности и интересах однополчанина Виткация А. Конге, детали его жизни, события и переживания молодого поэта стали частью общей картины пребывания польского художника в России и позволили создать более целостный и яркий образ его русского четырехлетия. Биография же Натальи Давыдовой, круг ее знакомств и интересов, и, самое главное – присутствие в ее жизни Кароля Шимановского – связующего звена с биографией Виткевича в России, тоже позволяет рассматривать все детали ее жизни и творчества, как дополнительные краски русского периода Виткация.

А. Конге и Н. Давыдова – представители русской художественной среды начала ХХ века, творческие личности из близкого круга Виткация в России, обладали всеми возможностями, чтобы помочь польскому художнику стать не просто сторонним наблюдателем богатой на события художественной среды Петрограда начала ХХ века, но ее непосредственным, полноправным участником живого культурного диалога. Познавая изнутри процесс формирования нового искусства, Виткаций мог впитывать опыт русских коллег, пропуская его через свое сознание и в дальнейшем перерабатывать и трансформировать в собственном творчестве.

Кроме того, данное исследование расширяет имеющиеся представления об основном ядре авангардного движения в России и показывает, что в истории еще остались имена, открытие которых обогащает знания о процессе формирования искусства 1910-х – уникального явления мировой культуры. Творческое наследие и жизненные пути поэта А. Конге и художницы Н. Давыдовой, их вклад в развитие русского авангарда и значение для формирования художественной индивидуальности Виткация в России могут и должны быть по достоинству оценены.

Список литературы:

1. Богомолов Н. А. Русская литература начала ХХ века и оккультизм. — М.: НЛО, 1999. — 562 с.
2. Гумилев Н.С. Собрание сочинений: в 3 т. — Т. 1. — М.: Художественная литература, 1991. — 589 с.
3. Долинов М., Конге А. Пленные голоса: Стихи / предисл. А.А. Кондратьева; обл. К.А. Вещилова. — СПб.: Тип. государственная, 1912 г. — 159 с.
4. Дудаков-Кашуро К. Линда Хендерсон: «Мы должны быть столь же открыты, как были художники, которых мы изучаем» // Искусствознание. — М.: ГИИ, 2017. — № 1. — С. 10–31. [Электронный ресурс]. — Режим доступа: http://artstudies.sias.ru/upload/isk_2017_1_8-31_dudakov-kashuro.pdf (дата обращения: 17.12.2025).
5. Зенкевич М. Мужицкий сфинкс [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://libking.ru/books/prose-/prose-classic/68464-3-mihail-zenkevich-muzhitskiy-sfinks.html#book (дата обращения: 18.01.2025).
6. Костикова Н. Н. Изобразительное творчество Станислава Игнация Виткевича в контексте искусства раннего русского авангарда: автореф. дис. канд. иск.  [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://www.artsacademy.ru/MON/%D0%90%D0%B2%D1%82%D0%BE%D1%80%D0%B5%D1%84%D0%B5%D1%80%D0%B0%D1%82_%D0%9A%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8%D0%BA%D0%BE%D0%B2%D0%B0.pdf (дата обращения: 23.01.2025).
7. Кочевых С., Шарогродский С. Василий Петрович Сафонов из деревни Любощь // Сборник статей и материалов, посвященный деревне Любощь и местам ее окружающим [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://diderix.petergen.com/lub-vps1.htm (дата обращения: 11.03.2026)
8. Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. — Л. : Советский писатель, Ленингр. отд-ние, 1989. — С. 737
9. Оксёнов И. Зажженная свеча: Стихи. — Пг.: Дом на песочной, 1917. — 43 с.
10. Пальчевская Н. Виткаций в художественной жизни Полонии (по материалам польской прессы Петрограда 1914–1918 гг.) // Исторические, философские, политические науки, культурология и искусствоведение. — Тамбов : Грамота, 2017. — № 2 (76). — С. 158–160.
11. Пяст Вл. Встречи. — М. : НЛО, 1997. — 433 с.
12. Революция и Гражданская война. История, как ее видели К. Шимановский и его друзья / сост., пер. с пол. и коммент. И. Никольской // Музыкальная академия. — М.: Союз композиторов России, 1992. — № 3.
13. Русские писатели. 1800—1917. Биографический словарь. К—М / ред. П. А. Николаев. — Т. 3. — М.: Советская энциклопедия, 1994. — С. 46–47
14. Тименчик Р. Николай Гумилёв: посмертные скандалы // Семиотика скандала: сб. ст. — М.: Изд-во «Европа», 2008. [Электронный ресурс]. — Режим доступа:  https://gumilev.ru/biography/210  (дата обращения: 22.01.2025).
15. Тотс Г. А. «Зарево большого города...» // Литературное обозрение. — 1988. — № 11.
16. Шатских А. Казимир Малевич — литератор и мыслитель // Шатских А. Казимир Малевич. Черный квадрат. — СПб. : Азбука, 2001. — 648 с.
17. Энциклопедия русского авангарда // Изобразительное искусство. Архитектура. — В 3 т. — T. 1. Биографии. А-К. Наталья Михайловна Давыдова. — М.: Global expert & service team [Электронный ресурс]. —Режим доступа: https://rusavangard.ru/online/biographies/davydova-natalya-mikhaylovna/ (дата обращения 07.04. 2025).
18. chudina_ij. Супрематические вышивки артели "Вербовка" / [Электронный ресурс]. — Режим доступа: https://bellezza-storia.livejournal.com/459097.html (дата обращения 09.02. 2025)
19. Degler J. Witkacego portret wielokrotny. Szkice i materiały do biografii (1918–1939). — Warszawa : Państwowy Instytut Wydawniczy, 2009. — 560 s.
20. Dubiński K. Wojna Witkacego, czyli kumboł w galifetach. — Warszawa : Wydawnictwo Iskry, 2015. — 308 s.
21. Iwaszkiewicz J. Witkacy // Iwaszkiewicz J. Petetsburg. — Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1977. — 68 s.
22. Jakimowicz I. Witkacy w Rosji // System i wyobraźnia. Wokół malarstwa Witkacego. — Wrocław : Wydawnictwo «Wiedza o Kulturze» Fundacji dla Uniwersytetu Wrocławskiego, 1995. — S. 15–38.
23. Korespondencja. Pełna edycja zachowanych listów od i do kompozytora. — T. 1: 1903–1919 / zebrała i oprac. T. Chylińska. — Kraków : PWM, 2007.
24. Kostikowa N. Witkacy a Polonia piotrogrodzka dwóch kultur // Teatr. — 2019. — № 12 [1224]. — S. 46–50.
25. Kostikowa N. Witkacy a rosyjska awangarda // Teatr. — 2019. — № 11 [1224]. — S. 37–44.
26. List Karola Szymanowskiego do Stanisława Ignacego Witkiewicza // Degler J. O pobycie Witkacego w Rosji w świetle dokumentów // Degler J. Witkacego portret wielokrotny: Szkice i materiały do biografii (1918–1939). — Warszawa : Państwowy Instytut Wydawniczy, 2009.
27. Micińska A. Witkacy. Zycie i twórczość. — Warszawa : Interpress, 1985. — 367 s.
28. Micińska A. Życie Stanisława Ignacego Witkiewicza w latach 1885–1918 // Micińska A., Degler J. Stanisław Ignacy Witkiewicz, 1885–1939. Kronika życia i twórczości // Pamiętnik teatralny, Stanisław Ignacy Witkiewicz (1885–1939). — R. XXXIV. — Warszawa : Instytut Sztuki PAN, 1985. — Z. 1–4.
29. Palczewska N. O jednym z petersburskich znajomych Stanisława Ignacego Witkiewicza. Aleksander Konge // Witkacy w Polsce i na świecie. — Szczecin : Uniwersytet szczeciński, 2001. — S. 247–257. - Впервые материалы были представлены на конференции в Польше в 2001 году, текст доклада был опубликован в Сборнике конференции на польском языке, затем стал частью диссертации (2025 г.). В настоящей статье публикуется с дополнениями).
30. Piotrowski P. Kosmos i forma // Biuletyn Historii Sztuki. — Warszawa : Instytut Sztuki PAN, 1985. — Nr 3–4. — S. 319–325.
31. Piotrowski P. Metafizyka obrazu. O teorii sztuki i postawie artystycznej Stanisława Ignacego Witkiewicza. — Poznań : Uniwersytet im. Adama Mickiewicza, 1985. — 130 s.
32. Pycka Anna Małgorzata. Złowieszczy chichot Witkacego / [Электронный ресурс]. — Режим доступа: URL: https://e-civitas.pl/home/pl/archiwum/zlowieszczy-chichot-witkacego (дата обращения 28.02.2024)
33. Rey. Wystawa dzieł sztuki artystów polskich w Pałacu Aniczykowskim, na rzecz Macierzy Szkolnej // Dziennik narodowy. — 1918. — 11 maj.
34. Sztaba W. Gra ze sztuką. O twórczości Stanisława Ignacego Witkiewicza. — Kraków : Wydawnictwo literackie, 1982. — 298 s.
35. Witkiewicz S. I. Szewcy / Witkiewicz S. I. Dramaty / opracowanie i wstęp K. Puzyna. — Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1972. — T. 2. — S. 509–595
36. Żakiewicz A. Kompozycje astronomiczne Witkacego // Rocznik Muzeum Narodowego w Warszawie. — Warszawa, 1990. — T. XXXIII/XXXIV. — S. 577–611.
37. Żakiewicz A. Młodość chłopczyka. O wczesnej twórczości Stanisława Ignacego Witkiewicza. — Gdańsk : Słowo ; Obraz terytoria, 2014. — 270 s.
38. Żakiewicz A. Petersburskie przygody Witkacego // Biuletyn Historii Sztuki. — 2004. — Nr 1–2. — S. 169–194.