READING COLOR AS SACRED SEMANTICS IN EURASIA: STEPPE CONTINUITY AND COMPARATIVE TRANSFORMATION

УДК 701.85+398.2+94(5)

Аннотация

В статье рассматривается цвет в визуальной культуре Евразии как система сакральной семантики. Автор показывает, что цветовое значение функционирует не столько как декоративный элемент, сколько как культурно регулируемый язык мировоззрения, этики и физически воплощённой традиции. Опираясь на казахскую культурную вселенную в рамках более широкого тюркского степного ареала как на методологическую «домашнюю базу», исследование анализирует ключевые хроматические категории (kök, qyzyl, aq, qara, sary, jasyl) как целостную грамматику, связанную с космологической ориентацией (небо – земля), социальной регуляцией (возрастные и гендерные коды) и материальными носителями культурной памяти, такими как одежда, текстиль, орнамент и ритуальные предметы. Далее автор расширяет анализ за счёт отдельных евразийских «зеркал» и показывает, что общие ценности – небесная легитимность, солнечная витальность, истина и благословение, фундаментальная преемственность, разум и обновление – могут кодироваться через разные семиотические архитектуры, формируемые различными иконографическими и институциональными режимами. Наконец, в статье предлагается понимание исторических изменений, как трансформации визуальной грамотности: сакральные цветовые коды сохраняются, но переорганизуются через религиозную переинтерпретацию, геополитическую перестройку, музейную классификацию и современное эстетическое потребление. Фокусируя Тюркскую Степь как эпистемическую ось, работа предлагает сравнительный подход, для отслеживания преемственности и изменений евразийских цветовых значений.

Abstract

This article examines color in Eurasian visual culture as a system of sacred semantics, arguing that chromatic meaning functions not primarily as decoration but as a culturally regulated language of worldview, ethics, and embodied tradition. Using the Kazakh cultural universe within the broader Turkic Steppe as a methodological home base, the study analyzes core chromatic categories (kök, qyzyl, aq, qara, sary, jasyl) as a coherent grammar linked to cosmological orientation (sky-earth), social regulation (age- and gender-coded usage), and material carriers of cultural memory such as clothing, textiles, ornament, and ritual objects. The article then extends the analysis through selected Eurasian “mirrors” to demonstrate that shared values – heavenly legitimacy, solar vitality, truth and blessing, foundational continuity, reason, and renewal – may be encoded through different semiotic architectures shaped by distinct iconographic and institutional regimes. Finally, the study conceptualizes historical change as a transformation of visual literacy, in which sacred color codes persist yet become reorganized through religious reinterpretation, geopolitical restructuring, museum classification, and modern aesthetic consumption. By centering the Turkic Steppe as an epistemic axis, the article offers a comparative framework for tracing continuity and transformation in Eurasian chromatic meanings.

Ключевые слова: тюркская Степь; казахская визуальная культура; семантика цвета; иконография; визуальная семиотика; культурная память; Евразийское сравнение

Keywords: Turkic Steppe; Kazakh visual culture; color semantics; iconography; visual semiotics; cultural memory; Eurasian comparison

Введение

Цвет – один из самых заметных компонентов визуальной культуры и одновременно один из наиболее легко неверно понимаемых элементов. Во многих современных интерпретационных режимах, особенно в тех, что сформированы дискурсом дизайна или обобщёнными «символическими словарями», цвет рассматривается либо как эстетическое предпочтение, либо как психологический эффект. Однако в евразийских традициях цветовые решения часто действуют как культурно регулируемые знаки, выражающие космологию, этический порядок, социальную иерархию и ритуальный переход. Поэтому восприятие цвета только как украшения рискует скрыть то, что цвет зачастую делает на самом деле: он структурирует смысл как форма культурного языка.

В данной статье цвет рассматривается как сакральная семантика в евразийской визуальной культуре. Автор утверждает, что цветовое значение может функционировать как организованная грамматика, а не как случайный код. В качестве основной интерпретационной оси исследование берёт тюркский степной культурный ареал с казахским ядром как методологической «домашней базой». В этой традиции базовые хроматические категории: 

Kök (синий/голубой), qyzyl (красный), aq (белый), qara (чёрный), sary (жёлтый) и jasyl (зелёный), не «значат» что-то по отдельности; они стабилизируются через космологическую ориентацию (небо – земля), физически воплощённую регуляцию (возрастные и гендерные коды) и материальные носители культурной памяти, включая систему одежды, текстиль, орнамент и ритуальные предметы (Elibaeva, 2012; Omarova et al., 2016). 

Расположение Степи как эпистемического центра является не только географическим решением, но и методологической коррекцией. Евразийские сравнительные исследования часто трактовали кочевые культуры либо как периферийный «этнографический фон», либо как фрагменты, присоединённые к более крупным цивилизационным нарративам. Между тем Тюркская Степь предлагает целостную семиотическую архитектуру, в которой цвет действует как грамматика «создания мира»: небо (kök) – это не фон, а источник власти и легитимности; огонь и солнце (qyzyl) становятся кодом жизненной силы и защиты; белый (aq) выражает истину и благословение как этическое утверждение; чёрный (qara) закрепляет преемственность через землю и наследуемую легитимность [Elibaeva, 2012]. Эта грамматика не является абстрактной – она проявляется и читается через телесную жизнь образов и предметов.

Основной исследовательский вопрос статьи – не «Что означает цвет?», а «Как культура санкционирует (авторизует) цветовое значение»? Такой поворот переводит анализ от универсальных соответствий к семиотической структуре. Если соседние евразийские культуры выражают близкие ценности через цвет – небесную легитимность, солнечную витальность, благословение, фундамент, различение и обновление, кодируют ли они эти смыслы через сопоставимые семиотические архитектуры или через принципиально разные иконографические и институциональные режимы? Чтобы ответить на этот вопрос, нужен метод сравнения, который сопоставляет системы, не «сглаживая» их до единого символического словаря.

Для этого в статье разрабатывается сравнительная стратегия, основанная на евразийских «зеркалах». Вместо представления Евразии как континента, где значения «путешествуют» без изменений, подход «зеркал» сравнивает, как родственные ценности преломляются через разные репрезентативные логики. Степная «домашняя база» задаёт методологическую точку отсчёта, а выбранные соседние зоны (включая анатолийские и средиземноморские традиции) выступают сравнительными зеркалами, уточняющими расхождение в семиотической организации цвета. Во многих классических и средиземноморских визуальных системах цветовой акцент часто стабилизируется через канонические типы изображения, композиционную иерархию и нарративную иконографию – режимы, где цвет служит визуальному порядку, санкционированному институциональными формами репрезентации [Panofsky, 1939; Kress & van Leeuwen, 1996]. Такие системы не отрицают сакральность цвета, но меняют условия его читаемости: хроматические значения становятся читаемыми по другой грамматике, нежели степная космологическая ориентация и телесно-социальная регуляция.

Методологическая база исследования опирается на иконографию и исследования визуальной культуры, рассматривая изображения и предметы как семиотические конструкции, а не как нейтральные поверхности. Иконографический анализ предоставляет инструменты для чтения культурно стабилизированных мотивов и их смысловых иерархий [Panofsky, 1939], а визуальная семиотика акцентирует, как значение производится через структурированные визуальные ресурсы, включая цвет [Kress & van Leeuwen, 1996]. Эти подходы позволяют анализировать не только то, что «обозначают» цвета, но и то, как значения распределены между материалами, телом и ритуальной практикой.

Центральное концептуальное предложение статьи заключается в том, что преемственность и трансформацию цветовой семантики можно описывать через призму визуальной грамотности – культурно специфической способности «читать» цветовые значения как осмысленный язык, а не как эстетический эффект. В степной традиции визуальная грамотность поддерживается материальными носителями и социальной регуляцией. Однако со временем сакральные цветовые коды могут переорганизоваться под воздействием новых режимов интерпретации и демонстрации. Поэтому трансформация понимается не как исчезновение, а как переупорядочивание, а не стирание: смыслы сохраняются, но их иерархия, авторитет и практическая читаемость меняются.

Структура статьи следующая: Глава I – описывает теоретическую рамку, объединяя иконографию, визуальную семиотику и семиотические подходы к цвету. Раздел II – представляет корпус и методологию, уточняя степную «домашнюю базу» и сравнительную логику евразийских зеркал. Раздел III – развивает аргумент преемственности через анализ сакральной цветовой грамматики в Тюркской Степи и демонстрирует её устойчивость через телесные и материальные носители. Раздел IV – углубляет сравнительный анализ и показывает, как общие ценности могут кодироваться различными семиотическими архитектурами в соседних евразийских контекстах. Раздел V – рассматривает трансформации через механизмы, которые переорганизуют хроматическое значение: религиозную переинтерпретацию, геополитические изменения, институциональную классификацию и современные эстетические режимы, интерпретируя эти процессы как переупорядочивание визуальной грамотности. В заключении подводятся итоги и обозначаются последствия для евразийской истории искусства, интерпретации наследия и музейной практики.

I. Теоретическая рамка и состояние исследований

Научные подходы к цвету в гуманитарных дисциплинах обычно колеблются между двумя полюсами: универсалистскими моделями, основанными на восприятии и языке, и культурно специфическими интерпретациями, основанными на символике, ритуале и историческом контексте. Несмотря на важность универсалистских моделей для выявления межкультурных закономерностей, они зачастую не способны объяснить, как цвета приобретают этически заряженные и космологически закреплённые значения, действующие как социально регулируемые коды. Поэтому в настоящем исследовании цвет рассматривается не как самоочевидное свойство предметов, а как семиотический ресурс, значение которого формируется через культурную грамматику, институциональные рамки и телесную практику.

Одним из ключевых теоретических ориентиров в исследованиях цвета является модель базовых цветовых терминов Берлина и Кея, утверждающая, что языки демонстрируют закономерности в развитии категорий цветообозначения [Berlin & Kay, 1969]. Хотя эта модель оказала большое влияние на сравнительные дискуссии, для целей данной статьи она ограничена. Хроматическая система Тюркской Степи не сводится к перцептивной категоризации, поскольку её семантическая архитектура строится не только на назывании и различении. Она организует цвет как культурно регулируемый язык, через который космология (небо – земля), социальный порядок (видимость, возрастная и гендерная регуляция) и ритуальный переход становятся визуально читаемыми. Поэтому роль Берлина и Кея в данной статье скорее методологическая и контрастивная: она позволяет уточнить, почему степные цветовые значения следует анализировать не как универсальное восприятие, а как сакральную семантику, стабилизированную культурной практикой [Hardin, 2013].

Чтобы концептуализировать цвет как культурно значимый язык, исследование опирается на визуальную семиотику и иконографический анализ. Иконография, классически сформулированная Панофским, предоставляет рамку для различения видимого мотива и культурного значения, закреплённого историческим знанием, символическими конвенциями и ценностными системами [Panofsky, 1939]. Хотя Панофский в основном работал с европейским искусством, сам методологический принцип переносим: изображения и предметы участвуют в структурированных семантических порядках, требующих культурной грамотности для интерпретации. В настоящей статье эта грамотность понимается не как универсальная способность, а как культурно специфический способ чтения, через который степная хроматическая семантика становится понятной.

Визуальная семиотика уточняет данный подход, описывая, как значение производится через структурированные визуальные ресурсы, включая композицию, модальность и цвет, а не просто «выражается» через отдельные символы. «Грамматика визуального дизайна» Кресса и ван Лёвена рассматривает цвет как семиотический модус с культурно вариативными функциями: он может обозначать иерархию, интенсивность эмоции, реалистичность или социальную идентичность в зависимости от интерпретационного режима [Kress & van Leeuwen, 1996]. Эта перспектива особенно важна для евразийского сравнения, поскольку объясняет, почему одни и те же цвета не создают одинаковых смыслов в разных культурах. Одна и та же хроматическая категория может выступать космологическим авторитетом в одной системе и работать как композиционная иерархия или нарративный акцент в другой.

Дополнительный результат дают семиотические подходы к цвету, рассматривающие хроматическое значение как культурно «написанное» и исторически изменчивое, а не биологически заданное. В частности, работа ван Лёвена о языке цвета полезна для соединения символического значения и социальной практики, поскольку подчёркивает, что цвет функционирует в рамках социальных конвенций, регулирующих его использование, ценность и интерпретацию [van Leeuwen, 2011]. Это помогает понимать степную хроматическую систему как социально стабилизированную грамматику, а не как набор мотивов. Также это поддерживает ключевую для статьи идею визуальной грамотности – культурно специфической способности читать цвет как значимый язык, а не воспринимать его как эстетический эффект.

Состояние исследований по семантике цвета в Тюркской Степи подтверждает необходимость такого подхода. Работы, посвящённые казахской культурной традиции, описывают устойчивую хроматическую матрицу, где синий (kök) связан с Небом и легитимностью, красный (qyzyl) – с солнечной витальностью и защитной силой, белый (aq) – с истиной и благословением как этическим утверждением, чёрный (qara) – с землёй и фундаментальной преемственностью, жёлтый (sary) – с разумом и различением (при сохранении полисемии), а зелёный (jasyl) – с весной и обновлением [Elibaeva, 2012]. Лингвокультурные исследования также показывают, что эти значения не являются чисто абстрактными: они циркулируют через социально понятные практики называния и фразеологию, усиливая включённость хроматических категорий в культурное мировоззрение (Omarova et al., 2016).

Наконец, для евразийского сравнения важно признать, что истории цвета часто формируются институциональными режимами – религиозными канонами, художественными иерархиями и позднейшими эстетическими идеологиями. Европейские культурные истории цвета демонстрируют, как хроматические значения могли теоретизироваться, морализироваться или политизироваться в зависимости от меняющихся рамок авторитета [Pastoureau, 2008, 2010]. В данной статье такие истории используются не как универсальный шаблон, а как «зеркала», через которые аналитически яснее проявляется специфика степной цветовой грамматики.

Таким образом, теоретическая рамка исследования объединяет иконографию и визуальную семиотику, чтобы рассматривать цвет как сакральную семантику: культурно регулируемую систему, стабилизированную через космологию, социальную практику и материальные носители памяти. Этот подход позволяет проследить как преемственность, так и трансформацию евразийских хроматических значений, не сводя культурные различия ни к символическому словарю, ни к универсалистской модели восприятия.

II. Материалы и методы

Настоящее исследование использует сравнительную интерпретативную методологию, предназначенную для анализа хроматического значения как культурно регулируемой системы, а не как набора изолированных «определений». Основная установка состоит в том, что цвет становится значимым через конкретные условия читаемости: космологическую ориентацию, социальную регуляцию, материальные носители и институциональные режимы репрезентации. Чтобы проследить эти условия в евразийском контексте и при этом не «сгладить» культурные различия, статья строит анализ вокруг «домашней базы» и набора сравнительных зеркал.

Методологической домашней базой является тюркский степной культурный ареал с акцентом на казахскую культурную вселенную как на целостную хроматическую систему, выраженную через устойчивые семантические категории (kök, qyzyl, aq, qara, sary, jasyl). Степной корпус рассматривается не как один регион среди многих, а как эпистемическая ось, через которую сакральная семантика цвета может быть прочитана как структурированная грамматика, встроенная в мировоззрение и социальную практику [Elibaeva, 2012].

Сравнительный компонент разворачивается через выбранные евразийские «зеркала»: соседние культурные зоны, в которых близкие ценности выражаются через иные семиотические архитектуры. Эти зеркала включают анатолийские и средиземноморские репрезентативные традиции как аналитические контрасты, а не как нормативный стандарт. Цель введения зеркал – выявить различия в том, как цвет авторизуется как смысл: либо через космологическую ориентацию и физическую регуляцию (Степь), либо через каноническую иконографию, нарративную иерархию и институциональное посредничество в других режимах репрезентации [Panofsky, 1939; Kress & van Leeuwen, 1996].

Сравнение организуется не только по географическому принципу, но и по повторяющимся ценностным полям: небесная легитимность, солнечная витальность и защита, истина и благословение, фундамент и преемственность, различение (включая полисемию), обновление. Эти ценностные поля образуют сравнительную матрицу, позволяющую отслеживать, как сходные культурные вопросы становятся читаемыми через разные грамматики.

Хроматическое значение интерпретируется по четырём параметрам:

(1) космологическое закрепление (логика небо – земля);

(2) социальная регуляция (маркер возраста и гендера);

(3) материальные носители (одежда, текстиль, орнамент, ритуальные предметы);

(4) институциональные режимы репрезентации (канонический образ, музейная классификация, современная эстетика).

В совокупности эти параметры позволяют рассматривать цвет как культурный язык, а не как перцептивный стимул.

Аналитическая процедура включает три шага. Во-первых, в разделе III устанавливается степная грамматика преемственности. Во-вторых, в разделе IV сравнительная матрица применяется к евразийским зеркалам. В-третьих, в разделе V трансформация описывается через механизмы переосмысления контекста, а изменения концептуализируются как переупорядочивание, а не стирание смыслов.

III. Преемственность: сакральная цветовая грамматика в тюркской степи (казахское ядро как “домашняя база”) 

В тюркском степном культурном ареале цвет функционирует как структурированная грамматика смысла, а не как описательная или декоративная характеристика. Семантическая система базовых хроматических категорий -  kök (синий/голубой), qyzyl (красный), aq (белый), qara (чёрный), sary (жёлтый) и jasyl (зелёный) – действует как культурно регулируемый код, через который визуально артикулируются космология, этика, социальный порядок и сезонный ритм. В этой системе цвета не существуют как изолированные «определения»: они активируют смысл через иконографический контекст, физически воплощённую традицию (одежда и украшение) и ритуальный переход [Elibaeva, 2012; Omarova et al., 2016].

Фундаментальным измерением степной цветовой семантики является её космологическое закрепление. Синий (kök) ассоциируется с Небом и поклонением Небу – идея, концентрированная в культурно значимой формуле Kök Tengri, выражающей сакральный авторитет небесного порядка. В казахской традиции синий не является просто «духовным» цветом в абстрактном смысле; он выступает знаком активной связи между человеческим миром и небом как божественным горизонтом легитимности. Сопоставимые ассоциации фиксируются и в более широком тюркском культурном поле, где небо выступает источником порядка, суверенности и мировоззренческой ориентации [Pansat, 2023; Sapashev, 2016].

Красный (qyzyl) структурно связан с солнцем и огнём, обозначая не только энергию, но и саму витальность жизни. Степная логика рассматривает красный как мощный знак на пересечении молодости, сияния и социальной видимости жизненной силы. В казахском культурном понимании красный имеет сильную связь с красотой и интенсивностью юности, а традиционная ассоциация с одеждой молодых девушек маркирует его как возрастно кодированный знак, а не как чисто эстетическое предпочтение. В тюркских контекстах красный также сохраняет защитный потенциал, выступая эмблемой силы жизни в моменты уязвимости и перехода [Elibaeva, 2012; Gabysheva, 2019].

Дополнительным слоем степной хроматической грамматики является социальная регуляция через возрастные и гендерные коды. В казахской традиции синий (kök), тесно связанный с небом и небесным авторитетом, часто принадлежит к символическому полю, кодируемому как мужское. Красный (qyzyl), несущий солнечную и огненную витальность, нередко связан с молодостью и может встречаться в контекстах, соотносимых с одеждой молодых женщин, выступая видимым регистром жизненной силы и социального присутствия. Белый (aq), укоренённый в значениях истины, благословения и благоприятного порядка, чаще маркирует зрелость и уважаемый статус и потому может быть более заметным в хроматическом репертуаре взрослых и пожилых людей. Эти закономерности показывают, что сакральная семантика цвета действует не только через космологию, но и через воплощённые социальные коды, определяющие, каким образом ценности становятся видимыми в повседневной материальной культуре [Elibaeva, 2012].

Эти хроматические коды особенно отчётливо проявляются в материальных и физически воплощённых носителях визуальной культуры, включая систему одежды, текстильные поверхности, орнаментальные детали и ритуальные предметы, где цвет действует как регулируемый знак, а не как субъективное предпочтение. В таких контекстах цвет участвует в формировании социальной видимости (кто и что может носить и когда), в ритуальном маркировании (переход, благословение, защита) и в передаче культурной памяти через повседневную материальную практику [Elibaeva, 2012]. В совокупности эти конвенции формируют культурно специфический режим визуальной грамотности, позволяющий интерпретировать цвет как регулируемый семиотический ресурс, а не потреблять его как чисто эстетический эффект.

Краткий пример степной хроматической грамматики можно наблюдать в культурной логике текстильных поверхностей, где цвет не просто наносится, но функционирует как организованный регистр значения. Традиционные текстильные практики, проявляющиеся в элементах одежды, предметах домашнего обихода или церемониальных поверхностях – предоставляют устойчивый медиум, через который хроматические коды становятся социально читаемыми и ритуально активируемыми. В этом контексте белый (aq) не может быть сведён к общему представлению о «чистоте»: он действует как маркер истины, благословения и благоприятного этического порядка, нередко связываясь с уважаемой зрелостью и культурно подтверждённым статусом. Одновременно чёрный (qara), укоренённый в семантике земли и преемственности, выступает как стабилизирующее основание, а не как негативный знак, усиливая выносливость и наследуемую легитимность. Сопоставление белого и чёрного формирует ось сакрального порядка: утверждение (aq) и заземлённая преемственность (qara), артикулированные через материальное присутствие. В рамках той же текстильной грамматики красный (qyzyl) часто обозначает усиленную жизненную силу и молодую социальную видимость, тогда как синий (kök), закреплённый за небом и авторитетом Неба, указывает на вертикальную космологическую ориентацию. Особая значимость текстиля состоит в том, что он циркулирует между ритуальными контекстами и повседневной жизнью, позволяя сакральной цветовой семантике сохраняться не только в исключительных церемониях, но и в непрерывном телесном опыте культурной практики. Следовательно, текстильные носители поддерживают режим визуальной грамотности, в котором цвет остаётся читаемым как регулируемый культурный язык, а не как произвольный эстетический выбор [Elibaeva, 2012].

Помимо текстиля, физически воплощённые традиции украшений укрепляют степную визуальную грамотность, поскольку цвет часто воспринимается в сопряжении с материальным блеском, тактильным присутствием и движением. В таких носителях хроматические коды функционируют не только как декоративность, но и как социально читаемые знаки, усиливающие видимость, статус и ритуальное маркирование. Это подтверждает, что сакральная семантика цвета в Степи сохраняется через повседневную материальную практику, где смысл передаётся через тело в не меньшей степени, чем через иконографические типы (Elibaeva, 2012).

После установления того, каким образом хроматические значения сохраняют читаемость через физический и материальные носители, следующие абзацы кратко суммируют базовую семантику каждой категории внутри степной грамматики.

В отличие от обобщённых формул вроде «белый = чистота», белый (aq) в степной традиции выражает ценностный код истины, радости, счастья, благословения и позитивного этического порядка. Белый воспринимается не как нейтральный тон, а как социально значимый регистр, связанный с благоприятностью, подтверждённой легитимностью и уважаемой зрелостью. Эта семантическая область проявляется не только в описательных дискурсах, но и во фразеологии, где «белизна» может функционировать как маркер искренности, добра и этической ясности [Elibaeva, 2012; Mazhitayeva, 2010].

Жёлтый (sary) занимает сложное положение в степной системе. На уровне культурного кода жёлтый ассоциируется с разумом и интеллектуальным различением, однако его семантика остаётся полисемичной и контекстно зависимой. Наряду со значениями, связанными с мудростью и ясностью, жёлтый может входить в зоны уязвимости или утраты жизненной энергии, демонстрируя, что сакральные цветовые коды могут сохранять целостность, одновременно удерживая эмоциональную и опытную нюансировку [Elibaeva, 2012; van Leeuwen, 2011].

Чёрный (qara) является одним из наиболее культурно значимых цветов в тюркской степной традиции и не может интерпретироваться преимущественно через негативные или траурные ассоциации. Будучи укоренённым в земле, чёрный функционирует как код основания, силы и преемственности. В казахской семантике чёрный проявляется в ключевых символических формах, связанных с домом и наследуемой легитимностью, прежде всего в понятиях қара шаңырақ (родовой дом, «старший очаг») и қара қазан (сакральный очаг/казан). Хотя в специфических контекстах чёрный может участвовать и в семантике траура, его более широкая культурная логика остаётся стабилизирующей: он обозначает заземлённость, выносливость и поддерживающее ядро общинной жизни [Elibaeva, 2012; Omarova et al., 2016].

Зелёный (jasyl) связан с весной, молодостью и обновлением. В сезонном мировоззрении Степи зелёный воплощает циклическое возвращение – появление роста после зимы, восстановление витальности и обещание продолжения. Тем самым зелёный соотносится с культурно переживаемым временем, отражая ритм природного мира как семантический принцип жизни [Elibaeva, 2012].

Важной особенностью тюркской степной хроматической логики является то, что цветовые значения встроены в пространственные и космологические модели и не функционируют как «свободные» ассоциации. В тюркских традициях хроматические категории могут участвовать в системах направлений (например: восток – синий, юг – красный, север – чёрный, запад – белый), закрепляя роль цвета как формы сакральной географии, переводящей космический порядок в культурную ориентацию. Это пространственное измерение поддерживает тезис о том, что степное хроматическое значение стабилизируется не только через символическую ассоциацию, но и через культурно структурированные модели картирования мира, артикулированные в языке и традиции [Elibaeva, 2012; Omarova et al., 2016)].

В совокупности эти хроматические категории демонстрируют целостную семантическую архитектуру, в рамках которой степная традиция связывает цвет с базовыми ценностями: небо как сакральный горизонт, огонь и солнце как жизненную силу, истину и благословение как этическое утверждение, землю как фундаментальную преемственность, разум как интеллектуальный порядок и весну как циклическое обновление. Эта преемственность обеспечивает методологическое основание для сравнительного евразийского анализа и позволяет сформулировать точный вопрос: когда соседние культуры артикулируют сходные ценности через цвет, кодируют ли они их через сопоставимые семантические структуры – или через принципиально отличные иконографические и ритуальные логики?

IV. Различие: общие ценности – разные коды (евразийские “зеркала”)

Евразийский сравнительный анализ становится продуктивным в том случае, если он не сводит цвет к универсальным «значениям», а исследует, каким образом сходные ценности кодируются различными культурными грамматиками. Тюркская степная система, закреплённая в космологии, пространственной ориентации и физически воплощённой социальной регуляции, демонстрирует, что цвет функционирует как сакральная семантика внутри устойчивой семиотической структуры. Когда аналитическая рамка расширяется на евразийские «зеркала», такие ценности, как небесная легитимность, солнечная витальность, истина и благословение, фундаментальная преемственность, разум и обновление, могут оставаться узнаваемыми, однако визуализируются через альтернативные иконографические логики, формируемые иными медиумами, институтами и режимами репрезентации [Panofsky, 1939; Mitchell, 1994].

С точки зрения степной традиции синий (kök) функционирует как сакральный знак Неба и вертикального авторитета космического порядка, действуя в рамках мировоззрения, где небо - не фон, а первичный горизонт смысла и легитимности [Elibaeva, 2012; Sapashev, 2016]. В иных евразийских визуальных системах «небесно-синий» также может входить в сакральные регистры; однако его семантика часто стабилизируется через другие механизмы. В средиземноморских и классических иконографических традициях сакральное значение обычно опосредуется установленными типами изображения и каноническими композиционными конвенциями, где хроматический акцент поддерживает нарративную иерархию скорее, чем космологическую ориентацию как проживаемый пространственный код. Поэтому семиотическая функция синего может смещаться от прямого маркера космического порядка к элементу изобразительной организации и символической нарративной артикуляции [Panofsky, 1939; Kress & van Leeuwen, 1996].

Сопоставимое расхождение обнаруживается в семантике красного (qyzyl). В степной традиции красный структурно связан с огнём и солнцем и действует как возрастно кодированный знак жизненной силы, сияния и защитной витальности, особенно в телесных носителях материальной культуры [Elibaeva, 2012]. В более широких тюркских контекстах красный сохраняет высокий символический потенциал и может выступать культурно насыщенным знаком, чьи значения циркулируют в устно-поэтических регистрах и в структурах мотивов [Gabysheva, 2019; Agırel, 2009]. Это предполагает, что общая ценность – витальность и защита – может распространяться по Евразии через разные семиотические каналы: телесную социальную видимость в Степи и нарративно-мотивную разработку в соседних культурных зонах.

Белый (aq) представляет один из наиболее показательных случаев культурной специфики. В степной грамматике белый артикулирует истину, благословение и этическое утверждение, функционируя как маркер благоприятного порядка и уважаемой зрелости, а не как нейтральный символ «чистоты» [Elibaeva, 2012]. Во многих средиземноморских и европейских традициях белый действительно может иметь сакральные и моральные коннотации, однако он также формируется институционализированными режимами репрезентации, переводящими белизну в композиционную ясность, изобразительную иерархию и позднейшую эстетическую идеологию. Эта разница указывает на две различные семиотические архитектуры: культуру, где хроматическая ценность функционирует как сакральная грамматика, и культуру, где хроматическая ценность всё в большей степени регулируется каноном, доктриной и эстетической классификацией [van Leeuwen, 2011; Pastoureau, 2010].

Степное понимание чёрного (qara) также проблематизирует распространённые сравнительные предпосылки. В тюркской степной семантике чёрный укоренён в земле и функционирует как знак основания, преемственности и наследуемой легитимности, что выражено в ключевых культурных концептах, таких как қара шаңырақ и қара қазан [Elibaeva, 2012]. Европейский исторический дискурс, напротив, часто рассматривает чёрный как «сильно теоретизированный» цвет, сформированный изменяющимися религиозными, политическими и эстетическими режимами и часто описываемый через моральные или эмоциональные бинарности, расходящиеся со степной логикой заземлённости и преемственности [Pastoureau, 2008]. Этот контраст демонстрирует, почему евразийское сравнение не должно опираться на «словарное равенство»: одинаковые хроматические категории могут занимать принципиально разные позиции в ценностных системах культуры.

Случай жёлтого (sary), связанного с разумом и различением в степной грамматике, показывает, как сакральная семантика может оставаться целостной, одновременно сохраняя полисемию и контекстную зависимость [Elibaeva, 2012]. Такая полисемия противостоит упрощённым символическим формулам и поддерживает семиотические подходы, трактующие цвет как ресурс, формируемый культурным использованием и интерпретационными режимами, а не как универсальный код [Berlin & Kay, 1969; van Leeuwen, 2011].

Наконец, зелёный (jasyl), связанный с весной, молодостью и обновлением, демонстрирует относительную устойчивость ценности в евразийских контекстах, однако его семиотическая роль варьирует в зависимости от того, является ли циклический сезонный ритм центральным принципом мировоззрения. В Степи обновление переживается через экологическую темпоральность и телесную преемственность, а не как декоративная тема. В иных случаях зелёный может входить в альтернативные иконографические регистры: плодородия, рая, гармонии, где смысл стабилизируется через текстовую доктрину, канонические изображения или позднейшие эстетические системы, а не через проживаемый сезонный ритм [Elibaeva, 2012; Kress & van Leeuwen, 1996].

Эти сопоставления показывают, что Евразия не должна рассматриваться как единый символический континуум. Напротив, сравнительная ценность степной «домашней базы» заключается в её способности выявлять, что сакральные значения цвета зависят от того, где культура локализует авторитет: в космологической ориентации (небо – земля), физической социальной практике (возрастно-гендерная регуляция), пространственных моделях (системы направлений) или институционализированных визуальных канонах. Таким образом, Тюркская Степь не просто добавляет «региональные данные» в евразийскую историю искусства: она предоставляет интерпретационную рамку для различения общих ценностей и расходящихся семиотических архитектур в евразийских визуальных культурах [Elibaeva, 2012; Omarova et al., 2016; Panofsky, 1939].

V. Механизмы трансформации: как изменяется сакральная семантика цвета

Сакральная семантика цвета не исчезает лишь потому, что общества модернизируются или потому, что культурные формы входят в новые институциональные среды. Скорее хроматическое значение смещается через пере-контекстуализацию, при которой цвет сохраняет видимость, но его семантическая глубина переорганизуется. В тюркской степной традиции цвет «прочитывается» как структурированная грамматика, закреплённая в космологической ориентации, социальной регуляции и физически воплощённой материальной практике [Elibaeva, 2012]. Когда эта грамматика помещается в новые политические, религиозные и институциональные рамки, сакральная семантика может переводиться в альтернативные коды – иногда усиливаясь, иногда упрощаясь, а иногда редуцируясь до эстетической конвенции. Поэтому трансформацию целесообразно описывать как переупорядочивание, а не стирание: смыслы сохраняются, но их иерархия, условия читаемости и культурный авторитет изменяются.

5.1 Религиозная переинтерпретация: семантический перевод вместо исчезновения

Одним из наиболее значимых факторов, переоформляющих цветовые коды в Евразии, является религиозное изменение. Сакральная семантика, закреплённая в космологической ориентации, особенно связанная с небом (kök) и циклическим обновлением, может переинтерпретироваться в рамках доктринальных систем, привилегирующих текстовый канон и институциональное посредничество. Такие процессы редко «удаляют» прежние значения; вместо этого они перестраивают их в новые символические иерархии. В степном контексте сакральный авторитет Неба, выраженный в формуле Kök Tengri, исторически функционирует как центральная ось легитимности и мировоззренческой ориентации [Pansat, 2023; Sapashev, 2016]. В более поздних интерпретационных режимах эта космологическая ось может сохраняться в культурной памяти, однако смещаться из структурно регулирующего принципа в обобщённый духовный мотив или поэтическую метафору – формы, которые остаются узнаваемыми, но становятся менее социально предписывающими в повседневной визуальной практике [van Leeuwen, 2011].

5.2 Имперская и геополитическая реструктуризация: изменение режимов видимости

Семантика цвета трансформируется и тогда, когда политические системы перестраивают иерархию, идентичностную демонстрацию и публичные условия репрезентации. В степной грамматике цвет участвует в регулируемой видимости через возрастно-гендерные модели, маркеры статуса и культурно санкционированные переходы [Elibaeva, 2012]. Геополитические изменения могут перенаправлять эти коды, изменяя то, что разрешено носить, распространять и публично демонстрировать. Такие сдвиги затрагивают не только материальные ресурсы (текстиль, красители, системы орнамента), но и социальную инфраструктуру значения: вопрос о том, кто может появляться в каких цветах и в каких контекстах, становится семиотическим. В этом смысле хроматическая трансформация неотделима от перераспределения символического авторитета и изменения рамок, через которые культурная легитимность транслируется [Kress & van Leeuwen, 1996; Mitchell, 1994].

5.3 Музейная классификация: от живой грамматики к кураторской поверхности

Особо современным механизмом трансформации является институционализация через музеи, архивы и академические таксономии. Когда предметы воплощённой практики – элементы одежды, текстильные носители или ритуальные артефакты – перемещаются в кураторские пространства, их часто переописивают языком техники, стиля и хронологии, а не сакральной функции. Этот сдвиг напрямую влияет и на цвет: хроматические выборы, ранее действовавшие как регулируемые знаки, могут быть переосмыслены как декоративные решения или эстетические предпочтения. Степная система, в которой цвет транслируется через культурную грамотность и физическую практику, а не преимущественно через текстовый канон, оказывается особенно чувствительной к такому переопределению [Elibaeva, 2012].

С точки зрения истории искусства и иконографии эту проблему можно описать как методологическое напряжение. Иконографическая интерпретация ищет смысл в визуальной форме, однако институциональная демонстрация может исключать ритуальные и социальные контексты, изначально стабилизировавшие семантическую читаемость [Panofsky, 1939]. В таких условиях сакральная хроматическая грамматика не уничтожается, но становится частично «приглушённой»: видимой, но менее читаемой.

5.4 Современные эстетические режимы: от сакральной семантики к “цвету как дизайну”

Модерность вводит мощный режим, в котором цвет всё чаще потребляется через вкус, гармонию, брендинг и визуальный эффект. Этот режим не требует символической грамотности: он опирается на непосредственное восприятие и рыночную читаемость. В результате сакральная семантика цвета может сохраняться как узнаваемые мотивы, но утрачивать регулирующую роль в мировоззренческой ориентации. Концептуально такой исход можно описать как редукцию визуальной грамотности: переход от чтения цвета как культурного языка к восприятию его как эстетической поверхности.

На теоретическом уровне эта редукция пересекается с дискуссиями о том, являются ли цветовые категории в первую очередь универсальными перцептивными структурами или культурно формируемыми семантическими системами [Berlin & Kay, 1969; Hardin, 2013]. Универсалистские модели могут описывать повторяющиеся перцептивные закономерности, но они не способны объяснить этически и космологически закреплённую степную хроматическую грамматику. Поэтому Тюркская Степь выступает критически важной коррекцией: она демонстрирует, что цвет может функционировать как сакральная система значения, которая не является ни произвольной, ни чисто перцептивной, а социально регулируемой и физически воплощённой.

Сравнительный взгляд на европейскую историю цвета дополнительно проясняет, как современные режимы переоформляют хроматические значения через изменения культурных институтов. В европейских контекстах такие цвета, как синий и чёрный, становились предметом явной идеологической и эстетической кодировки в разные исторические периоды, переходя через теологические, политические и художественные рамки – иногда параллельно, но часто иначе, чем в степной семантике [Pastoureau, 2008, 2010]. Эти различия усиливают центральный тезис статьи: «общие цвета» не гарантируют общих смыслов, поскольку значение зависит от семиотической архитектуры и институциональных условий, авторизующих интерпретацию.

5.5 Итог: трансформация как переупорядочивание смысла

В совокупности описанные механизмы показывают, что трансформацию сакральной семантики цвета следует понимать не как исчезновение, а как переупорядочивание. В степной традиции цвет образует грамматику миропостроения, связывая небо и землю, социальный порядок и сезонный ритм, ритуальное маркирование и культурную память [Elibaeva, 2012; Omarova et al., 2016]. В условиях геополитических, религиозных и институциональных изменений эта грамматика может частично отделяться от воплощённых контекстов, что приводит к семантическому упрощению и доминированию «цвета как стиля». Ставки этого сдвига не являются исключительно эстетическими. Речь идёт о культурной способности интерпретировать цвет как сакральный язык и сохранять хроматическое значение как часть евразийского наследия – внутри коллекций, музейных экспозиций, практик каталогизации и более широких режимов передачи визуальной культуры.

Заключение

В статье предложена сравнительная рамка для интерпретации цвета в евразийской визуальной культуре как сакральной семантики – культурно регулируемой грамматики, посредством которой космология, этика и воплощённый социальный порядок становятся визуально читаемыми. Опираясь на казахскую традицию в рамках более широкой Тюркской Степи как на эпистемическую «домашнюю базу», исследование показало, что ключевые хроматические категории (kök, qyzyl, aq, qara, sary, jasyl) функционируют не как декоративные характеристики, а как структурированные знаки, стабилизированные космологической ориентацией (небо – земля), социально регулируемой видимостью (включая возрастно-гендерные коды) и материальными носителями культурной памяти – системой одежды, текстилем и ритуальными объектами [Elibaeva, 2012; Omarova et al., 2016]. В рамках этой системы цвет не просто видим; он культурно «прочитывается», формируя особый режим визуальной грамотности, в котором хроматические значения артикулируют легитимность, витальность, благословение, преемственность, различение и обновление.

Расширяя анализ через выбранные евразийские «зеркала», статья показала, что общие ценности не гарантируют общих кодов. Хотя соседние культурные зоны могут выражать сопоставимые символические установки: небесный авторитет, солнественную силу, этический порядок и фундаментальную стабильность, их хроматические значения часто стабилизируются различными семиотическими архитектурами, сформированными канонической иконографией, институциональным посредничеством и разными режимами репрезентации [Panofsky, 1939; Kress & van Leeuwen, 1996; Mitchell, 1994]. Следовательно, евразийское сравнение становится продуктивным не через поиск универсального соответствия, а через тщательное различение культурных грамматик и условий читаемости.

Наконец, исследование концептуализировало исторические изменения как переупорядочивание, а не стирание. Сакральные цветовые коды сохраняются, однако их семантическая глубина может переорганизовываться под воздействием религиозной переинтерпретации, геополитической реструктуризации, музейной классификации и современных эстетических режимов, в которых цвет всё чаще циркулирует как поверхность, стиль или дизайн. Этот сдвиг можно описать как редукцию визуальной грамотности: хроматические значения остаются видимыми, но становятся менее читаемыми как культурно регулируемый язык [Berlin & Kay, 1969; Hardin, 2013; Pastoureau, 2008, 2010; van Leeuwen, 2011].

Позиционируя Тюркскую Степь не как периферийный кейс, а как методологическую ось, статья вносит вклад в евразийскую историю искусства и исследования визуальной культуры, предлагая переносимую аналитическую модель для описания того, как хроматические значения сохраняются, переводятся и трансформируются. Работа также проясняет, почему семантика цвета принципиальна для современных практик работы с наследием – формирования коллекций, каталогизации и экспозиционной интерпретации, - где вопрос заключается не только в том, какие цвета присутствуют, но и в том, какое культурное знание требуется, чтобы их прочитать.

Список литературы:

1. Agırel, S. Colour symbolism in Turkish and Azeri folk literature. //  Folklore. – 2009. –120(1), – P. 92-101. URL: https://doi.org/10.1080/00155870802647858 (accessed 21.05.2026).
2. Berlin, B., & Kay, P. Basic color terms: Their universality and evolution. // University of California Press. – 1969.
3. Elibaeva, K. Zh. Simvolika i semantika tsveta v kazakhskoi kul’ture [Symbolism and semantics of color in Kazakh culture]. // Vestnik Moskovskogo gosudarstvennogo universiteta kul’tury i iskusstv (Vestnik MGUKI). – 2012. – Vol. (4), – P. 60-67. (In Russ.)
4. Hardin, C. L. Color. // In E. N. Zalta (Ed.), The Stanford encyclopedia of philosophy, Stanford University – 2013.URL: https://plato.stanford.edu/archives/win2013/entries/color/ (accessed 18.05.2026).
5. Kress, G., & van Leeuwen, T. Reading images: The grammar of visual design. // Routledge. – 1996.
6. Mitchell, W. J. T. Picture theory: Essays on verbal and visual representation. // University of Chicago Press. – 1994.
7. Omarova, A. O., Tazhikeyeva, A. Sh., & Yerzhumanova, A. B). Symbolism of colour namings in the Kazakh language. // Aktual’nye problemy gumanitarnykh i estestvennykh nauk, – 2016. – P. 10-15. (In Russ.)
8. Panofsky, E. Studies in iconology: Humanistic themes in the art of the Renaissance. // Oxford University Press. – 1939.
9. Pansat, Zh. M., Mamayeva, G. B., & Alkaya, E. Mytholinguistic characteristics of the words “Kök Tengri,” “Kök buri,” “Kök turk”.  // Turkic Studies Journal. – 2023. – Vol. 5(3),– P. 146–160. URL: https://doi.org/10.32523/2664-5157-2023-3-146-160 (accessed 12.06.2026).
10. Pastoureau, M. Black: The history of a color.// Princeton University Press. – 2008.
11. Pastoureau, M. Blue: The history of a color.// Princeton University Press. – 2010.
12. Sapashev, O. S., & Shargynova, A. E. The origin of ritual elements of Tengrism and the cult of the Sky. // Vestnik KazNU. Seriya vostokovedeniya (KazNU Bulletin. Oriental Studies Series). – 2016. – Vol. (3/78), – P. 149-156. (In Russ.)
13. Van Leeuwen, T. The language of colour: An introduction. // Routledge. –  2011.