THE PLOT OF INITIATION IN K. F. RYLEEV'S POEM “VOYNAROVSKY”

УДК: 821.161.1.09

Аннотация

Статья посвящена исследованию особенностей инициационного сюжета в русской романтической поэме на примере произведения поэта-декабриста К. Ф. Рылеева «Войнаровский». В данной работе была интерпретирована логика развития сюжета инициации главного героя, а также выявлена цель использования Рылеевым сказочной сюжетной конструкции для рассказа о жизни исторической личности. Методологической базой для исследования инициационного сюжета в поэме стала работа А. ван Геннепа «Обряды перехода» и выделенная учёным схема этапов инициации: прелиминальный, лиминальный и постлиминальный, а также труд В. Я. Проппа «Исторические корни волшебной сказки», позволивший выявить в композиционной структуре «Войнаровского» два сценария инициации – завершенный и незавершенный, и Е. М. Мелетинского «Поэтика мифа». Доказана связь инициационного сюжета с идейным замыслом произведения. Рассмотрение инициационного сюжета в поэме позволило сделать вывод о взаимосвязи сюжетной линии главного героя и размышлений автора о морально-этических аспектах планируемого восстания и возможных внутренних противоречиях его участников. Данная статья призвана привлечь исследовательское внимание к поэтическому наследию декабристов, литературная значимость которого остается недооцененной в настоящее время.

Abstract

The article is devoted to the study of the features of the initiation plot in the Russian romantic poem using the example of the work of the Decembrist poet K. F. Ryleev “Voynarovsky”. This work interpreted the logic of the development of the plot of the protagonist's initiation, and also revealed the purpose of Ryleyev's use of a fairy-tale plot structure to tell the story of the life of a historical figure. The methodological basis for the study of the initiation plot in the poem was the work of A. van Gennep “Rites of Passage” and the scheme of stages of initiation identified by the scientist: preliminal, liminal and postliminal, as well as the work of V. Ya. Propp “Historical Roots of the Fairy Tale”, which made it possible to identify two initiation scenarios in the compositional structure of “Voynarovsky” – completed and unfinished, and E. M. Meletinsky “The Poetics of Myth”. The connection between the initiatory plot and the ideological concept of the work has been proven. An examination of the initiation plot in the poem allowed us to draw a conclusion about the relationship between the protagonist's storyline and the author's reflections on the moral and ethical aspects of the planned uprising and the possible internal contradictions of its participants. This article aims to draw research attention to the poetic legacy of the Decembrists, the literary significance of which remains underestimated at the present time.

Ключевые слова: сюжет инициации, поэма, герой, Войнаровский, К. Ф. Рылеев.

Keywords: initiation plot, poem, hero, Voinarovsky, K. F. Ryleyev.

Введение

Актуальность настоящей работы обусловлена тем фактом, что основным материалом для исследователей реализации обряда инициации в литературе являлись художественные произведения XX века, тогда как произведения XIX века оставались недостаточно изученными, а также приближением 200-летия со дня смерти Кондратия Федоровича Рылеева.

Цель исследования: в произведениях таких традиционных для романтизма жанров, как поэма, баллада и др., часто использовались фольклорно-мифологические сюжеты. Данное исследование призвано подтвердить тезис о реализации разных схем инициации персонажа в поэме, а также ответить на вопрос, возникающий при анализе поведенческой стратегии главного героя поэмы: с какой целью Рылеев использовал сказочную сюжетную конструкцию для рассказа о жизни исторической личности.

Материалы и методы

Наше исследование поэмы Рылеева «Войнаровский» опирается на схему этапов инициации, выделенную А. ван Геннепом: «Я предлагаю называть прелиминальными обрядами обряды отделения от прежнего мира, лиминальными – обряды, совершаемые в промежуточный период, а постлиминальными – обряды включения в новый мир» [2; 24]. Во время прохождения прелиминального этапа осуществляется подготовка инициируемого к новой жизни и отказ от прежней; на лиминальном этапе неофит проходит ряд испытаний и переживает символическую смерть; после перехода на постлиминальный этап происходит обновление личности инициируемого, обретение им новых качеств.

Необходимо определить содержание понятия «инициация». Инициация – одна из разновидностей переходных обрядов, в результате которых индивид или социальная группа проходят посвящение и обретают иной, более высокий, социальный статус. Инициация связана с внутренним и внешним преображением человека, получением духовного опыта, стремлением найти особый смысл жизни, способствующим радикальной трансформации социального статуса. Важно, что обретение «новой» жизни невозможно без предшествующей символической смерти «старой личности».

Термин «инициация» получил широкое распространение в научной среде. Рассматривая современные подходы к исследованию инициации как культурного явления, И. В. Випулис пишет: «В начале культурогенеза инициация как ритуал и литература как миф составляли единое целое. <...> культурная диффузия сохранила в каждом родственные черты, а именно – их общую интенцию на духовное становление индивида, преображение личности» [1; 67].

Как отмечает Е. М. Мелетинский, мифы и волшебные сказки «часто строятся по той же модели, что и обряды посвящения» [5; 268], а важнейшей частью их сюжета становятся испытания. Для нашего анализа также важно уточнение исследователя о том, что сказки «заведомо нацелены на судьбу индивида», поскольку в поэме Рылеева на первый план выходит именно судьба Войнаровского.

В поэме присутствуют все ключевые этапы инициационного процесса. Стоит отметить, что некоторые из них повторяются дважды, при этом участник инициации приобретает совершенно иной опыт в результате пройденных испытаний. В поэме «Войнаровский» также прослеживаются два сценария развития инициационного процесса из трёх, выделенных В. Я. Проппом: «После совершения акта посвящения наблюдались у различных народов и в различных местах три разные формы продолжения или прекращения стадии посвящения: 1) посвящаемый после исцеления от ран непосредственно возвращался домой или уходил туда, где он женится; 2) он оставался жить в лесу, в избушке, хатке или шалаше, на более продолжительный срок, исчисляющийся месяцами или даже годами <...>» [7; 240].

Результаты и обсуждение

В поэме представлены два временных плана повествования: изображение событий прошлых лет глазами их непосредственного участника и размышления героя о причинно-следственных связях с временной дистанции. Детство Войнаровского, полное радостей, проходит на родной земле. Тем самым показано, что судьба героя с ранних лет неразрывно связана с судьбой страны. По-видимому, именно с переживаний и мечтаний «пылкой юности» начинается личностное становление Войнаровского, формирование таких черт характера, как его будущая принципиальность в вопросах чести, гордость, стремление к воинской славе и глубокая преданность родине. Первым этапом инициации Войнаровского является переход из отрочества во взрослый мир, суровую воинскую среду. Пребывание в стане «всадников лихих» эквивалентно помещению инициируемых героев в неизведанный мир на неопределённое время. Вместе с «храбрыми гайдамаками» герой совершает «набеги» на города, принимает деятельное участие в сражениях с неприятелем и доказывает тем самым силу духа. Автор указывает и на прохождение традиционного испытания голодом и отсутствием сна, которое юноши выдерживают благодаря родной земле и воздуху свободы, поддерживающим в них витальные силы: «Мы воздухом питались в поле / И малой горстью толокна» [8; 200]. Ряд повторяющихся поступков всадников может рассматриваться как комплекс действий, в результате которых происходит смена социального статуса Войнаровского.

Необходимой частью процесса личностной самоидентификации является способность инициируемого брать на себя ответственность за принимаемые решения. В поэме описывается эпизод неудачной атаки, предпринятой «неустрашимыми удальцами», которых возглавлял Войнаровский. В результате затянувшегося и заведомо неравного боя, несмотря на отчаянные попытки сдержать натиск врагов, герою приходится отступить, обратившись в бегство, спасаясь от «презренного» плена: «Вотще я устоять хотел, – / Враги всё боле нас стесняли, / И, наконец, покинув бой, / Мы степью дикой и пустой / Рассыпались и побежали...» [8; 200] Войнаровский показан неопытным воином, в пылу сражения заманившим в ловушку свой отряд. Примечательно, что маленькое войско Войнаровского, ранее изображавшееся как единая общность, сплочённая любовью к родной стране и вольности, стремлением к боевой славе и воинским подвигам, мгновенно «рассыпается», то есть нарушается его выработанная в ходе множества «набегов» слаженность действий.

Ключевым элементом второго этапа инициации являются моральные и физические испытания. Для Войнаровского они начинаются в тот момент, когда герой, осознавший свою слабость и бессилие перед лицом врага, обращается в бегство: «Я на коне летел стрелой, / Страшася в плен попасть презренный» [8; 201]. Здесь впервые появляется одна из основных для процесса инициации категорий – страх. Во время побега герой проходит как моральные испытания (угроза попасть в плен к врагу и тем самым покрыть себя позором), так и физические (боль от раны, полученной в бою).

Лиминальный (пороговый) этап инициации предполагает соприкосновение с пространством смерти. В эпизоде побега от «крымцев» описывается тройственное пограничное положение героя: истекающий кровью Войнаровский ощущает себя на грани жизни и смерти; отмечается, что его конь пал замертво «близ границ страны родной»; неподалёку от героя находится степная могила, обозначающая границу мира живых. Ворон, мифологический посланник из мира мёртвых, заглядывает ему в глаза, что, согласно фольклорной традиции, означает стремление забрать душу через взгляд. Здесь Рылеев акцентирует внимание на фазе символической смерти, ключевой для лиминального этапа инициации: «Я без движения лежал; / Уж я, казалось, замирал» [8; 201].

Третий, постлиминальный этап для Войнаровского начинается после встречи с девушкой, спасшей ему жизнь и впоследствии ставшей его женой. Он воскресает телом и душой и в результате своего возрождения обретает счастливую любовь, доставшуюся ему в награду за пережитые страдания. Следует отметить, что подобная любовная линия соответствует канонам сказочного сюжета, но не является характерной для романтических произведений. Впоследствии Войнаровский получает и новый статус – мужа, отца семейства. Так завершается первый вариант сказочного сюжета инициации (известный как формула «жили они долго и счастливо»). Войнаровский мог оставить путь воина и вести мирную счастливую жизнь в своём маленьком раю.

Следует отметить, что похожий сценарий инициации был пройден самим Рылеевым: он участвовал в Заграничных походах русской армии, спустя несколько лет женился, обрёл семью и оставил военную службу, проведя некоторое время в подобии семейного рая. В таком «раю» в начале 1820-х годов жили многие представители дворянского сословия. Эгоцентризм и равнодушие сограждан были неприемлемы для Рылеева, не отстранившегося от участия в общественной деятельности и впоследствии ставшего одним из самых активных членов Северного общества. Через его творчество проходит магистральная идея о служении родине как высшей ценности, во имя которой необходимо пожертвовать личным счастьем и даже при необходимости совершить «побег из семейного рая».

В конце первого сценария инициации Войнаровский обрёл счастье мирной жизни в уединении и не проявлял желания каким-либо способом повлиять на судьбу родной страны. В нравственной парадигме, выстроенной Рылеевым, становление Войнаровского оказывалось неполным и незавершённым. Поэтому для прохождения героем второго сценария инициации потребовалось «вмешательство извне» – появление в его жизни Мазепы.

Введение в поэму линии гетмана Мазепы и его варианта состоявшейся инициации стало для Рылеева способом художественного декларирования активной гражданской позиции, важности участия в общественно-политической жизни страны. Гетман изображён в произведении как состоявшаяся личность с устойчивой системой ценностей, сформировавшихся в результате полного прохождения инициации. Можно предположить, что предыстория и предполагаемый жизненный путь Мазепы были известны читателю из одноимённой поэмы Дж. Г. Байрона «Мазепа», которую допустимо назвать претекстом «Войнаровского». Как отмечает П. О’Мара, «Байрон был любимцем молодёжи в эпоху Александра I, и его влияние на русскую литературу 1820-х годов было огромно» [6; 207]. Добавим, что имя Байрона и его «публичный образ» стал одним из важных факторов, воздействовавших на сознание прогрессивной части российского дворянства.

Рылеев использовал инициационный сюжет для того, чтобы показать ход освободительной борьбы и восприятие последствий восстания с точки зрения лидера восстания – гетмана, и непосредственного участника – Войнаровского. Возможно, на формирование сюжетной конструкции повлияли размышления самого поэта-декабриста о грядущем выступлении его единомышленников против Александра I и неизбежных сложностях реализации этого намерения.

Результат первого сценария инициации Войнаровского, по замыслу Рылеева, не устраивает Мазепу, поскольку до момента обретения «земного рая» Войнаровский проходил инициацию по той же схеме, что и гетман, однако не обрёл тех особых качеств, которые присущи Мазепе. Как отмечает Н. П. Жилина, «обычный юноша <...> в конце пути стал настоящим героем, носителем особых качеств, возвысивших его над другими» [3; 39], а именно гордости и неукротимости, позволивших ему достичь власти. Сближение Войнаровского с Мазепой не только как с кровным родственником, но и как с гетманом, означает подготовку к переходу героя в новый статус, то есть наступление прелиминального этапа новой инициации. Важно отметить, что переезд в Батурин инициирован Мазепой, по выражению Войнаровского, «переманившим» его с женой и детьми. В данном случае герой покидает пределы семьи, и уходит из дома, вступая в круг доверенных лиц Мазепы. Важным элементом данного, прелиминального этапа, традиционным для инициационного процесса, является осознание сакрального в новом сообществе. Для Войнаровского, Мазепы и других участников восстания таковым становится родина и идея её освобождения, во имя которого Войнаровский готов пожертвовать семьёй, а гетман – честью.

Герой приносит жертву, необходимую для ритуального посвящения («отдам детей с женой любимой»), то есть символически разрывает связи со своей семьёй и становится не просто воином, а полноправным соратником гетмана, его правой рукой и потенциальным преемником. Важно отметить, что решение принести в жертву родных – последнее, принятое Войнаровским сознательно и по собственной воле. Описывая его беспрекословную верность идеям гетмана, Рылеев дважды использует понятие «слепота»: «предался слепо», «в слепом ожесточенье». Вероятно, здесь подразумевается также элемент слепого, фанатичного повиновения инициатору, как правило, присущего неофитам.

С началом восстания для Войнаровского начинается второй этап инициации и наступает необходимость доказать свою силу духа уже в принципиально иной ситуации. Таким образом, испытание героя военными действиями повторяется. Принимая участие в подготовке выступления против Петра I, Войнаровский безрезультатно пытается осмыслить разворачивающиеся вокруг него события. Герой становится свидетелем перехода войск гетмана от патриотического порыва прийти на помощь русскому царю («Всё на Украйне ополчилось, / С весельем все летят на бой» [8; 203]) к готовности выступить против него под командованием Мазепы. Войнаровский понимает, что истинные намерения гетмана остаются скрытыми даже для него, родного племянника и одного из приближённых. Размышления Войнаровского о восстании могут быть так называемым авторским предсказанием Рылеева, проводимой им параллелью между событиями прошлого и потенциальным выступлением армии против своего царя как одного из этапов будущего декабристского восстания.

Следует напомнить о том, что личностная самоидентификация – это необходимое условие прохождения второго этапа инициации. Однако в результате присоединения к войску гетмана индивидуальность Войнаровского редуцируется, что знаменует для героя начало периода невосполнимых утрат. Противостояние гетмана и Петра он не воспринимает как неизбежное, обусловленное одновременно логикой исторического развития и волей рока столкновение двух политических сил. Сам герой никак не может повлиять на этот процесс, поскольку является одним из многих его участников. Войнаровский – воин, и азарт «войны кровавой» вводит его в состояние эйфорического упоения битвой: «Я жизни юной не щадил, / Я степи кровью обагрил» [8; 207]. Впоследствии он будет сожалеть о том, что «не встретил смерти под Полтавой», когда мог погибнуть, убеждённый, что сражается на благо родной земли.

Переломным моментом противостояния Мазепы и Петра становится Полтавская битва, которую Войнаровский описывает как «убийство» родной земли, покрытой телами павших воинов, впитавшей их кровь и невольно превратившейся в «труп» в результате действий гетмана. Разум ее защитников затмила жажда кровопролития: «И свой булат в войне кровавой / О кости русских притупил» [8; 207]. Появление псов, пришедших в первобытное состояние и, подобно волкам, терзающих тела убитых, является одним из признаков того, что законы цивилизованного общества перестали действовать на этой земле. Псы тоже пресытились кровью и треплют трупы павших, надругаясь над ними: «Дымились кровию поля, / Тела разбросанные гнили, / Их псы и волки теребили; / Казалась трупом вся земля» [8; 207].

Данный эпизод является несомненным отражением размышлений Рылеева не только о политических, но и о нравственно-этических, моральных аспектах замысла восстания. Поэт стремится показать события с разных точек зрения – как с позиции участников, недостаточно осведомлённых о цели вооружённого противостояния, так и с позиции его лидеров, на которых лежит ответственность за возможные последствия.

Результатом борьбы гетмана и Петра становится поражение Мазепы в Полтавской битве и последующее бегство, композиционно схожее с поражением Войнаровского в его первом серьёзном столкновении с «крымцами». Проигрыш в войне с Петром означает для героя завершение пути воина-защитника родной страны. Однако данное поражение Войнаровский не воспринимает как личное, как это произошло после первого проигранного сражения с «крымцами». Ощущение личной утраты герой испытает только при пересечении границы Украины, а свое полное одиночество осознает уже после смерти Мазепы.

Неотъемлемые для инициационного процесса испытания холодом и жарой указывают на продолжение второго этапа становления Войнаровского: «Дрожа от стужи по ночам, / Изнемогая в день от зноя, / Едва сидели мы верхом…» [8; 208)]. Бегство Мазепы и его войска означает не только падение Украины, но и крушение мифологической конструкции украинского мира, созданной гетманом. В рамках этого мифа осуществлялась инициация Войнаровского. Воины «чтили» Мазепу как «главу народа», достойного верности. Таким образом, в их сознании выстроилась «родительская парадигма»: их мать, нуждавшаяся в защите и погубленная их собственными руками, – Украина, а отец – Мазепа. В пороговой ситуации (переход государственной границы) Войнаровский испытывает приступ острой тоски по родине, рыдает подобно ребёнку, разлучаемому с матерью, и привязывает к кресту горсть земли, испытывая характерные для второй фазы инициации религиозные переживания. Соединение земли и креста символизирует будущее духовное возрождение героя.

Важным аспектом лиминальной фазы становится пограничное состояние Войнаровского. После похорон гетмана он оказывается на пороге смерти: «...внезапно мною / Недуг жестокий овладел. / Я был уж на краю могилы, / Но жизнь во мне зажглась опять» [8; 212]. Восстановившись после болезни, герой проникается необъяснимой неприязнью к соотечественникам и предпринимает очередную попытку побега от преследующей его судьбы: «Я их покинул и летел / От земляков в чужой предел...» [8; 212]. На данном этапе герою предстоят иные физические и духовные испытания: он подвергается суду и ссылке в Сибирь. В результате Войнаровский теряет свободу и родину, а его имя оказывается под запретом, то есть он «умирает» для общества. Вероятно, в данном фрагменте Рылеев, размышляя о последствиях поражения восстания, «зашифровал» предостережение о том, что ответственность за его исход будет возложена на всех участников в равной мере, однако каждый из восставших понесёт своё наказание.

С момента ссылки для героя, оставшегося среди сибирских снегов, начинается постлиминальный этап инициации. Он не может жить среди людей и бежит из города в лес. Противоборство природных стихий стало для Войнаровского отражением его собственных переживаний. Можно предположить, что привезенная героем горсть родной земли позволила ему быстрее адаптироваться в чужом пространстве. По отношению к герою лес, имеющий в фольклоре сложную многоуровневую семантику, является амбивалентным. Он укрывает Войнаровского от чужих глаз, хранит в тайне его прошлое, не позволяет никому пробраться в его жилище; в то же время лес становится тюрьмой для героя, который чувствует себя здесь одновременно и хозяином, и «вечным узником». Дом в лесу служит Войнаровскому местом уединения, защищает от проявлений агрессивно настроенного мира – «стреляющего» мороза, «кровавого шара»-солнца. Его жилище также является отражением характера и привычек: так, развешанное на стенах оружие указывает на его занятия охотой и воинское прошлое. Войнаровский «дичает», ассимилируясь в лесном пространстве, у него появляются собственные ритуалы: охота, прохождение по тропе и обращение к той стороне, где осталась его родина: «О, край родной! Поля родные! / Мне вас уж боле не видать...» [8; 193].

Подготовленная и «срежиссированная» силами природы встреча с женой становится отправной точкой духовного возрождения Войнаровского. Рылеев сгущает краски в описании местного пейзажа до фантасмагории. Здесь «шумит буран», «свирепеет мороз», одно пространство сливается с другим: «Вдали, как море, с степью снежной / Сливался темный свод небес» [8; 214]. Происходит объединение двух миров, и «в мороз и вьюгу» встреча двух людей, связанных брачным союзом, выглядит вполне объяснимой.

Их жизнь в юрте является попыткой восстановить в сибирском «царстве мёртвых» подобие рая, который они утратили. Как и при первой их встрече, «козачка» возвращает Войнаровского к жизни («я ожил с нею» [8; 214]), отдавая ему все свои духовные силы. Герой называет её «доброй женой», что отсылает к одному из сказочных архетипов женского персонажа. Фольклорный сюжет «поиск возлюбленного», представляющий собой вариант женской инициации, прослеживается в описании поисков «козачкой» Войнаровского, которого она любила, храня ему верность. Прежде чем воссоединиться с мужем, ей пришлось пройти ряд испытаний: холод, неизвестность, подразумевающаяся необходимость скрывать свои поиски и одновременно любыми возможными способами «добывать» сведения о местонахождении Войнаровского. В ходе этих испытаний «козачка» проявляет жертвенность, смирение, стойкость, стремясь найти мужа, несмотря на все трудности.

Узнав от «подруги» о смерти их детей, герой воспринимает случившееся как проявление воли Творца: «Отца и матери страданья / Им не судил узнать Творец: / Они, не зрев страны изгнанья, / Вкусили радостный конец» [8; 215]. Однако Войнаровский сам принёс жену и детей в жертву, когда давал клятву верности Мазепе, тем самым он обрёк свою семью на неизбежную и близкую смерть. Козачка «болезнию изнурена», её силы угасают с каждым днём, сибирское пространство губительно для неё. Говоря о её смерти, Войнаровский сравнит Сибирь с «теплицей душной, безотрадной», то есть несвободной.

В. И. Тюпа, анализируя процесс мифологизации сибирского пространства в русской литературе, характеризует формирующийся образ Сибири как «хронотопический образ <...>, где телесное умирание может оказаться залогом духовного рождения» [9; 29]. Войнаровский впервые за долгое время обращается к Богу, когда просит возвратить «жизнь и силы» своей «подруге», умирающей после изнурительной болезни. Жена даёт ему надежду на вечную жизнь, означающую прощение для Войнаровского, их воссоединение на небесах и встречу в обещанном раю. «Но, друг, есть лучшая страна <...> / О! так, мы свидимся опять! / Там ждёт награда за страданья, / Там нет ни казней, ни изгнанья, / Там нас не будут разлучать» [8; 215]. Интересно отметить, что описание рая в поэме является несколько измененной автоцитатой из стихотворения Рылеева «Тоска», в котором лирическая героиня, ставшая «праобразом» «козачки», обещает своему возлюбленному воссоединение после смерти: «Другая есть еще страна, – / Где ни страданья нет, ни муки, / Где мы соединимся вновь, / И где не будет уж разлуки, / Где вечно царствует любовь» [8; 304]. Рылеев реактуализировал образ этого рая для героев поэмы, включив упоминания пережитых ими событий: «страданья», «казни», «изгнанье». «Страна», описываемая Войнаровскому женой, – проекция, воплощение мечты об обретении свободной и счастливой жизни на земле, которую они утратили.

Войнаровский хоронит «подругу» возле своего дома, словно не желая расставаться с ней после смерти, и устанавливает на её могиле крест. На этом месте герой проводит долгие часы, размышляя о своей судьбе. Мыслями Войнаровский живёт в прошлом, сохраняя не только верность прежним идеям свободы, но и надежду на грядущее возрождение родной страны, однако не предпринимая попыток покинуть пространство Сибири и вернуться на родину.

Долгое время Войнаровский сторонился людей, соблюдая негласный обет одиночества и храня тайну своего имени и происхождения. Встреча с Миллером – ученым-путешественником, который сможет записать историю жизни героя и сохранить ее для потомков, – становится знаком «смягчения» судьбы, посылающей Войнаровскому того, кому он сможет исповедаться. Как отмечает Ю. В. Манн, «Миллер, отдавший всего себя науке, отрешенный от житейских забот, не может быть единомышленником борца за вольность и «государственного преступника». Однако исповедь Войнаровского находит в нем сочувствие и понимание» [4; 110]. Вместе с тем, открываясь Миллеру, герой приближает себя к смерти, поскольку, как указывает В. Пропп, «рассказчик отдает от себя некоторую часть своей жизни, приближая ее этим к концу» [7; 504], а знание настоящего имени делает его носителя уязвимым.

Примечательно, что в ссылке у Войнаровского есть еще один потенциальный способ попытки бегства от действительности – самоубийство. Герой принципиально отрицает самоубийство как проявление «презренной трусости». Вероятно, Войнаровский воспринимает самоубийство как один из способов побега от необходимости принимать решения и брать на себя ответственность за их последствия. Для него как воина и человека, превыше всего ставящего свои жизненные принципы и честь, самоубийство стало бы проявлением слабости и косвенным признанием вины. Можно предположить, что в этих нравственных установках Войнаровского нашла отражение жизненная позиция Рылеева, так как позднее, во время следствия поэт не отрекался от своих республиканских убеждений, а также не пытался совершить самоубийство и тем самым «освободиться» от неизбежного судебного наказания.

Разрушающийся дом в лесу символизирует приближение земного конца Войнаровского. Герой умирает на могиле жены, то есть, в соответствии с идеей о торжестве любви над смертью, воссоединяется с «подругой милой» в «лучшей стране». Войнаровский стал на путь духовного возрождения, однако не воспользовался возможностью бежать из ссылки на родину и продолжить освободительную борьбу. Имея в своём распоряжении оружие и определённую свободу (в поэме нет упоминаний о том, что Войнаровский ограничен в передвижениях), герой не пытается спасти ни себя, ни свою жену, ни родную землю. Войнаровский не проходит завершающий этап инициации, поскольку ему так и не удалось постигнуть замысла Мазепы и принять на себя роль нового лидера.

Заключение

Таким образом, использование Рылеевым сказочной сюжетной конструкции для рассказа о жизни исторической личности стало для поэта-декабриста способом, завуалированно обратившись к читателям, представить собственные размышления о морально-этических аспектах планируемого восстания, возможных внутренних противоречиях его сторонников, а также показать события с разных точек зрения – как с позиции участников, недостаточно осведомлённых о цели вооружённого противостояния, так и с позиции его лидеров. Вводя в поэму два сценария развития инициационного процесса, Рылеев стремился показать недопустимость сознательного отстранения от участия в общественной жизни. Незавершенность инициации Войнаровского, не совершившего попытки побега на родину, указывает на ошибочную стратегию поведения главного героя, так как невозможность понять замысел Мазепы стала для Войнаровского препятствием на пути к становлению новым лидером и полноправным преемником гетмана – подразумевавшемуся итогу инициационного процесса. Использование Рылеевым подобного сюжетного построения может указывать на «закодированную» поэтом мысль о необходимости верного понимания целей будущего декабристского восстания всеми участниками.

Cписок литературы:

1. Випулис И. В. Инициация в художественной культуре: современные подходы к исследованию / И. В. Випулис // Вестник Московского государственного университета культуры и искусств – 2022. – №4 (108). –  С. 65 – 70. DOI: http://doi.org/10.24412/1997-0803-2022-4108-65-70
2. Геннеп ван А. Обряды перехода / А. ван Геннеп. – Москва : Восточная литература, 1999. – 198 с.
3. Жилина Н. П. Мифологема пути в поэме Дж. Г. Байрона «Мазепа» / Н. П. Жилина // Вестник Балтийского федерального университета им. И. Канта – 2016. – №2. – С. 36 – 40.
4. Манн Ю. В. Поэтика русского романтизма / Ю. В. Манн. – Москва : Наука, 1976. – 371 с.
5. Мелетинский Е. М. Поэтика мифа / Е. М. Мелетинский. – Санкт-Петербург : Азбука, 2021. – С. 310 – 327.
6. О’Мара П. К. Ф. Рылеев. Политическая биография поэта-декабриста / П. О’Мара. – Москва : Прогресс, 1989. – 334 с.
7. Пропп В. Я. Исторические корни волшебной сказки / В. Я. Пропп. – Ленинград : Издательство Ленинградского университета, 1986. – 365 с.
8. Рылеев К. Ф. Полное собрание стихотворений / К. Ф. Рылеев.– Ленинград : Советский писатель, 1971. – 479 с.
9. Тюпа В. И. Мифологема Сибири: к вопросу о «сибирском тексте» русской литературы / В. И. Тюпа // Сибирский филологический журнал. – 2002. – №1 – С. 27 – 35.

References:

1. Vipulis I. V. [Initiation in artistic culture: modern approaches to research] / I. V. Vipulis // Vestnik Moskovskogo gosudarstvennogo universiteta kul`tury` i iskusstv – 2022. – №4 (108). –  S. 65 – 70. (In Russ.)
2. Gennep van A. [Rites of passage] / A. van Gennep. – Moskva : Vostochnaya literatura, 1999. – 198 s. (In Russ.)
3. Zhilina N. P. [The mythologem of the path in J. G. Byron's poem “Mazeppa”] / N. P. Zhilina // Vestnik Baltijskogo federal`nogo universiteta im. I. Kanta – 2016. – №2. – S. 36 – 40. (In Russ.)
4. Mann Yu. V. [Poetics of Russian Romanticism] / Yu. V. Mann. – Moskva : Nauka, 1976. – 371 s. (In Russ.)
5. Meletinskij E. M. [Poetics of myth] / E. M. Meletinskij. – Sankt-Peterburg : Azbuka, 2021. – S. 310 – 327. (In Russ.)
6. O’Mara P. [K. F. Ryleyev. Political biography of the Decembrist poet] / P. O’Mara. – Moskva : Progress, 1989. – 334 s. (In Russ.)
7. Propp V. Ya. [The historical roots of the fairy tale] / V. Ya. Propp. – Leningrad : Izdatel`stvo Leningradskogo universiteta, 1986. – 365 s. (In Russ.)
8. Ry`leev K. F. [Complete Collection of Poems] / K. F. Ry`leev.– Leningrad : Sovetskij pisatel`, 1971. – 479 s. (In Russ.)
9. Tyupa V. I. [The Mythologem of Siberia: On the Question of the “Siberian Text” of Russian Literature] / V. I. Tyupa // Sibirskij filologicheskij zhurnal. – 2002. – №1 – S. 27 – 35. (In Russ.)